Русский ОШО портал
Rambler's Top100

Библиотека  > Книги Ошо > "Мессия". Книга вторая.

 

Потом просила Жрица: «Скажи нам о Молитве».
И сказал он в ответ: «Вы молитесь, пребывая в горе и нужде; о, если б вы молились также в полноте своей радости и в дни изобилия!
Ибо, что есть молитва, как не распространение ваше в живом эфире?
И если вы обретаете утешение в излиянии своего мрака в пространство, то вы обретаете радость в излучении зари своего сердца.
И если душа ваша позовет вас на молитву, когда вы плачете, она будет подвигать вас вновь и вновь, пусть даже когда вы и плачете, пока вы не станете смеяться.
Творя молитву, вы поднимаетесь, чтобы встретить в воздухе тех, кто молится в этот час, и с кем вы можете повстречаться лишь во время молитвы.
Потому входите в тот незримый храм лишь ради экстаза и сладостного общения.
Ибо если вы войдете в храм лишь для того, чтобы просить, то не получите.
Если вы войдете в него унижать себя, вы не будете возвышены. И даже если вы войдете в него просить добра для других, вы не будете услышаны.
Довольно того, что вы входите в храм незримый. Я не могу научить вас, творить молитву из слов.
Бог слышит ваши слова, лишь когда он сам изрекает их вашими устами.
И не могу я научить вас молитве морей, лесов и гор.
Но вы, рожденные горами, лесами и морями, найдете их молитву в своем сердце.
Стоит вам вслушаться в ночную тишину, и вы услышите, как они говорят в безмолвии:
"Господь наш, наша окрыленная сущность,
Это Твоя воля в нас волит,
Это Твое желание в нас желает.
Это Твое побуждение в нас превращает наши ночи, которые принадлежат Тебе, в дни, которые тоже Твои.
Мы не можем просить Тебя ни о чем, ибо Тебе ведомы наши нужды прежде, чем они родятся в нас:
Ты — наша нужда; и давая нам больше от себя, Ты даешь нам все"».
Потом просила жрица: «Скажи нам о Молитве». Странно, что жрице довелось спрашивать о молитве. Какая же это жрица, если она не знает, что такое молитва?? Но это так и есть не с одним этим жрецом или жрицей. Я встречался со многими священнослужителями, и вначале для меня было большим шоком то, что именно эти люди ничего не знают о религии; именно эти люди ничего не знают о молитве; именно эти люди никогда не медитировали. Они поклоняются, но их поклонение повер¬хностно, не от сердца, — они поклоняются от имени кого-то другого. Они слуги, а не настоящие священнослужители.
В Индии каждый богач имеет у себя дома небольшой храм, но у богача нет времени на Бога. Зачем тратить время на Бога? За это время он сумеет много заработать, а священника можно купить — он будет молиться за вас.
Человек так подвержен обману, что может обманывать даже самого себя. Бог мертв — он купил его на базаре. Это не что иное, как камень, вырезанный в форме какого-то неведомого бога, которого никто никогда не видел. Бог — это просто вещь. Конечно, чем богаче человек, тем дороже будет и бог. Дорогой или нет, но это товар. И верх всего этого то, что даже священнослужитель — это слуга с окладом. Он не имеет ничего общего с Богом, что-то общее у него с деньгами. Я видел священников, бегающих от одного храма к другому. Если священнику удается молиться в двенадцати храмах, то он богатый священник.
Сама идея полностью абсурдна и невероятна. Это как если бы вы заплатили слуге, чтобы он любил вашу возлюбленную от вашего имени. Возможно, однажды так и поведется — ведь за время, растраченное вами на любовь со своей возлюбленной, можно получить много денег, много власти. А эта любовная игра может быть проделана обычным слугой — зачем тратить свое время? А если женщина тоже разумна, и ей не нужно быть там, она тоже может позволить себе женщину-слугу. Они оба могут любить друг друга, зачем тратить время впустую?
Я слышал, что один супербогач проходил сеанс лечения у знаменитого психоаналитика. Психоаналитик был очень доволен, потому что этот человек платил ему больше обычного. Но ему уже так наскучило слушать того по два, три, четыре часа в день — уж слишком много. Это действовало на нервы психиатру, он начал чувствовать: «Если так пойдет и дальше, пожалуй, скоро этот человек излечится, но мне никогда не выбраться из той болезни, что он передает мне».
Он читал древнюю притчу о короле, который был великим игроком в шахматы. Шахматная игра очень сложна, это математика — и король сошел с ума. Испробовали всевозможные лекарства, но ничто не помогало, и тогда его премьер-министр сказал: «Мы должны объявить, что, если кто-нибудь сможет победить нашего короля в шахматы, он тотчас же удостоится его вознаграждения».
Один из величайших шахматистов прибыл во дворец, но играть в шахматы с сумасшедшим... Во-первых, шахматы сами по себе очень сумас¬шедшая игра. Лучшие шахматисты должны думать, по крайней мере, на пять ходов вперед: «Я сделаю так; оппонент, самое вероятное, отреагирует таким образом, тогда я сделаю так...» Тот, кто дальше сможет просмотреть процесс, и будет лучшим шахматистом.
Никогда не видели шахматиста улыбающимся — это человек серьезный. И играть в шахматы с сумасшедшим, к тому же не с обычным сумасшедшим, а с королем, который играл в шахматы по своим собственным законам... Однако шахматисту достаточно заплатили за терпение, и через год к королю вернулось здравомыслие; шахматист же стал сумасшедшим.
Психоаналитик вспомнил притчу и подумал: «То же случится и со мной. У этого человека столько денег, что время для него не имеет значения; он может продолжать свой психоанализ годами». Но выслушанное от него каждый день начало внедряться в ум психоаналитика, даже во сне он выслушивал. Тогда он действительно покончил с этим, сказав: «Какой-то путь должен быть найден. Пациента терять нельзя, он ведь приносит столько денег — но его нельзя и слушать, потому что моя собственная психика в опасности».
Поэтому он устроил простую вещь. Он пришел с магнитофоном и поставил его рядом с кушеткой, где лежал богач, готовый начать. Психоаналитик сказал: «У меня очень много пациентов, а вы занимаете три-четыре часа... Вы платите за это, так что вопрос не в том, чтобы потеснить вас, вы мой самый важный клиент; я нашел другой выход. Вы рассказываете все на мой магнитофон, а ночью, в тишине, когда весь мир уснет, я прослушаю это».
Богач сказал: «Никакой проблемы».
И добавил: «Я тоже нашел способ. В тишине ночи я расскажу все на свой магнитофон, а днем мой магнитофон будет лежать на кушетке, рассказывая вашему магнитофону. Так что вы свободны, я свободен — никто не в убытке. Вы будете получать свои деньги, я буду получать свой психоанализ».
Священники занимались этим с самого начала: они изобрели бога, они изобрели молитвы, они нашли своих постоянных покупателей, которые стремились получить банковский счет в мире ином. Вот так и жили миллионы жрецов и жриц — как паразиты человечества.
Странно, но многозначительно — именно жрица спрашивает Альмустафу: Скажи нам о Молитве. Вы можете представить себе влюбленного, вопрошающего кого-то: «Скажи нам о любви?» Он знает любовь. Сама его сущность танцует любовью, вся его жизнь — это песня любви. Зачем ему просить кого-то: «Расскажи о любви». Влюбленный знает, что ничего не может быть сказано о любви.
Но только влюбленный знает, что ничего не может быть сказано о любви. Те, кто никогда не любили, могут попросить: «Скажи что-нибудь о любви». Вы можете любить, вы можете переживать это, но никто не может рассказать об этом. Это за пределами слов, за пределами языка, за пределами вашего ума.
Любовь — это цветок, который расцветает в сокровенной сущности вашего сознания, слова стоят далеко оттуда — повсюду лишь безмолвие. В том безмолвии любовь танцует, любовь поет, но перевести этот танец в слова невозможно. Ни на одном языке нет способа выразить этот танец в словах.
Молитва — это самая глубокая форма любви — любви ко всему сущему, не направленной ни на кого, излучающейся прямо из вашего существа — так вы полны ею. От вашего изобилия она течет во всех направлениях, она коснется всех, кто приблизится к вам. Ничего не будет сказано, но все будет понято; ничего не будет сказано, но все будет услышано. Это не вопрос слов, это вопрос раскрытия ваших дверей для любви. Вы можете растворяться в этом, ведь это не проблема для решения; это переживание, в котором единственный путь — растворить себя.
Молитва — это высшая форма любви. Там нет возлюбленного, но любовь продолжает излучаться из вашего существа ко всему сущему.
Любовь — это роза, расцветшая в диком месте, где может никто и никогда не пройдет, не увидит ее красоту, не почувствует аромат. Но это не удержит цветок от цветения. Он не спрашивает, для кого. Он расцветает, потому что он до того полон, что больше не в силах оставаться закрытым. Он должен раскрыть свои лепестки, он должен струить по ветру свой аромат к кому бы его ни отнесло — цветок этим не интересуется, он хочет излить все, что трепещет в его сердце, — излить цветом, красотой, ароматом.
Молитва не нуждается в боге. Если вашей молитве нужен бог, вы не поняли молитвы вообще. Но все ваши молитвы адресуются какому-то богу — индуистскому богу, христианскому богу, еврейскому богу, — и все те боги созданы вами. Что за игру вы разыгрываете сами с собой? Сперва вы создаете бога, потом начинаете выдвигать, вопрошать, исследовать: «Что такое молитва?» — и бог ложный, и молитва заимствована.
И сказал он в ответ: «Вы молитесь, пребывая в горе и нужде...»
Во-первых, для чего людям понадобился Бог? Теперь это уже установ¬ленный психологический факт: человек чувствует беспомощность. Есть болезнь, есть голод и старость, и, в конце концов, есть смерть, но человек не в силах сделать ничего, чтобы избежать этого. Из этой беспомощности, страха, нужды родилось понятие Бога.
Бог — это ваш страх, Бог — это ваше утешение, Бог — это обещание, данное самому себе от имени Бога: «Не бойся, я здесь, защищаю тебя», — хоть он и не защитил никого. Миллионы людей молились.
Приходит старость, приходит болезнь, приходит смерть, а Бог никогда не вмешивается во все эти процессы; и все же вы продолжаете тешить себя надеждой, что, может быть, по ту сторону смерти Он будет ждать вас.
Священники использовали ваши страхи, чтобы эксплуатировать вас. Они давали вам постоянное утешение — это не что иное, как психологичес¬кий опиум, вы можете увидеть это в своей собственной жизни. Когда вы счастливы, молоды, любите, радуетесь, вас не волнует Бог, вас не волнует молитва. Пойдите в любую церковь и посмотрите, какие люди собираются там — главным образом, старые женщины. Редко вы найдете молодого человека, а если и обнаружите кого-то, он окажется ущербным.
Архиепископ Греции грозился, что сожжет меня заживо, если я не покину Грецию в двадцать четыре часа. Я даже не вышел из дому за пятнадцать дней, что был там. Я поинтересовался, перед кем он угрожал мне. И Амрито, одна из моих саньясинок, засмеялась и сказала: «Ты задаешь странные вопросы. Он угрожает сжечь тебя, дом и людей, которые находятся с тобой — около двадцати пяти человек, — а ты спрашиваешь о его компании?»
Я сказал: «Ты поймешь уместность моего вопроса, сначала дай ответ».
Она сказала: «Никто не ходит туда, только шесть старых женщин».
Он заявил, что собирается предпринять марш протеста, но этого так и не произошло — с шестью-то старухами, какой это марш протеста? Вы просто станете посмешищем. Но почему эти бедные старушки слушают того идиота? — я называю его идиотом, потому что он не понимает, что говорит.
Архиепископ — представитель одного из наиболее значительных чело¬веческих существ, Иисуса Христа, а Греческая Православная Церковь — одна из старейших церквей — старше, чем Ватикан. Иисус сначала был переведен на греческий язык, потому его имя и изменилось; его звали Иешуа, а не Иисус. Он никогда не знал слова «Христос» или «христианин». Это греческий перевод еврейского слова «Мессия», Посланник.
Такую старую традицию представляет в мире этот архиепископ. Каждый день он читает слова Иисуса, а Иисус говорит: «Любите врагов своих», — а я даже не враг, он готов сжечь друга заживо. Наверное, когда эти люди всё читают и читают, это становится механической привычкой.
В университете, где я был студентом, один из профессоров, мусульма¬нин, был известен как очень религиозная и духовная личность. В том месте было мало студентов, приходящих на его занятия, потому что там говорили на хинди, а он обучал на урду — языке мусульман, — так что он был почти без работы. Целый день, сидя в своем отделении университета, он читал священный Коран. Он был стариком, и время от времени засыпал.
Его отделение было рядом с отделением философии, где занимался я. Проходя мимо его отделения, я заглядывал через окно посмотреть, спал старик или читал — большую часть времени он спал.
Всякий раз, когда я обнаруживал его спящим, я входил и переворачивал Коран вверх ногами.
Первое время я думал, что когда он просыпается, то, конечно, очень сердится: «Кто это сделал?» — но я был изумлен. Я пришел в большое недоумение: наблюдая из своего отделения, я обнаружил, что когда он просыпается, то начинает читать снова. Я не мог поверить в это, но так и было на самом деле: он читал Коран столько раз — всю свою жизнь, — что это стало механической памятью. Неважно было, здесь Коран или нет — он читал бы Коран, даже если бы Корана там не было.
Я не смог сдержать своего любопытства. Я вошел к нему в комнату и сказал: «Ваш Коран вверх ногами, а вы по-прежнему читаете его».
Он протер свои глаза и посмотрел на Коран. Он воскликнул: «Боже мой! Кто это сделал?» Я ответил: «Думаю, это был дьявол — кто еще мог бы побеспокоить вашу религиозность? Но даже дьяволу не удается нарушить ее — вы можете читать... положение Корана значения не имеет».
И мне это удавалось много раз. Я входил, и... Я сделал книгу — маскировкой служил Коран, а сама книга была из газетных вырезок. Когда он засыпал, я подкладывал туда свою книгу, а его Коран возвращал на полку. Когда он просыпался, он принимался читать свой Коран. Он обладал замечательным голосом, — даже в пожилом возрасте его голос был чистым золотом, — а Коран можно петь, даже если вы не понимаете его. Там и понимать особенно нечего, но само произношение тех слов так поэтично, что вы можете наслаждаться и не понимая его, — совсем как музыкой. Вы не должны понимать музыку, но она успокаивающа, приятна.
Однажды он поймал меня на горячем. Когда я подменял книги, он схватил меня. Он сказал: «Это уже слишком. Столько раз я удивлялся... чудно: Коран на полке, а эта ерунда... и я читал это. Я старик; зрение у меня уже не то, поэтому я не могу рассмотреть это, но это не имеет значения; я знаю его и могу повторять даже во сне — моя жена не спит в моей комнате».
«Почему?» — спросил я.
Он сказал: «Ей надоело, и она устала; она говорит: "В любое время ночи ты начинаешь декламировать Коран... крепко уснув''».
Так всегда происходит, если человек повторяет одно и то же целый день. Не имеет значения, бодрствует он или спит. Я сказал: «Не беспокойтесь. Даже в своей могиле вы будете декламировать Коран».
Он сказал: «Не говори этого моей жене; иначе она даже не придет положить на мою могилу пару цветочков».
Но мусульмане и другие считали его очень духовным человеком, он же был очень больным. Это не духовность, это глупость.
Вы вспоминаете Бога, молитву, Коран, Библию, Гиту, только когда вы в нужде. Когда у вас ни в чем нет нужды и жизнь идет гладко, вы совершенно забываете о Боге и молитве. Этот факт просто демонстрирует, что понятие Бога — и связь с ним в молитве — не что иное, как нищенская чаша. Как только вы в нужде и чувствуете беспомощность, но ничего не можете поделать с этим... Может, Бог сделает что-нибудь? Так что ваши молитвы на самом деле молитвы нищего; настоящей молитвы вы никогда и не знали.
Подлинная молитва никогда не бывает у нищего или от любой нужды. Подлинная молитва — это просто благодарение — не какому-нибудь богу, но всему сущему. Все сущее живо. Все трепещет, полное жизни, полное радости. Посмотрите на деревья, посмотрите на горы, посмотрите на звезды, посмотрите на океан. Все они молятся — хоть они и не знают ничего о Боге, хоть они и не произносят никогда ни одного слова молитвы; и дерево танцует в молитве, под ветром, дождем и солнцем.
Это не по необходимости; это благодарение. Это благодарность жизни.
Если и есть какой-нибудь бог, не сотворенный человеком, то это сама жизнь. Все боги — создание человека; они могут быть хорошими и замеча¬тельными статуями, но они мертвы, совершенно мертвы. Даже в обыкновен¬ном дереве божественного больше, чем у богов в ваших храмах. Их жизнь, их зелень — это не их собственное творение, это дар самого сущего.
Подлинная молитва — это не что иное, как глубокая благодарность.
Вы не можете высказать это, вы можете только быть этим.
На словах это выглядит странно, потому что о молитве мы всегда думали как о том, что должны говорить, делать. Я говорю вам: вы не можете ни высказать, ни сделать это. Вы можете только быть этим... молитвенностью, простой благодарностью, невыразимой, невысказанной. Сущее понимает язык молчания. В действительности оно понимает только язык молчания.
Вы молитесь, пребывая в горе и нужде; о, если б вы молились также в полноте своей радости и в дни изобилия!
Халиль Джебран говорит, что ваши молитвы пусты — потому что нищенская чаша всегда пуста. Будьте императором! Из вашего изобилия, из вашей радости, из вашей любви, из самой вашей жизни возникает молчали¬вая связь — вы созвучны существованию, горам, звездам и земле. Внезапно вы обнаружите гармонию, эта гармония и есть молитва. Все ваши храмы фальшивы, все ваши маски пусты, все ваши церкви мертвы.
Лев Толстой, очень значительная и творческая личность, написал небольшую притчу: патриарх всея Руси ежедневно слышал — и все больше и больше досадовал и раздражался, — что по ту сторону озера, за городом, вдруг, откуда ни возьмись, появились трое святых. В Индии никто бы не удивился, потому что святые не нуждаются ни в чьем свидетельстве или позволении — «Я хочу быть святым, сэр. Можно мне?» — но в христианстве само слово «святой»* исходит от «санкции»**. Если главный патриарх не утвердит вас, вы не будете святым; так что это было странно, ведь он никого не утверждал. Откуда взялись эти трое святых? И столько людей ходили коснуться их стоп, что его громадный собор почти опустел.
Однажды он решил, что должен пойти и посмотреть — кто эти люди. Он взял моторную лодку и отправился к небольшому островку на озере. Те трое святых сидели под деревом. Глядя на них, ему не верилось, что они могут быть святыми. Они выглядели необразованными, бескультурными, просто крестьянами, рыбаками, может, садовниками или дровосеками — такого типа, простыми людьми — и поэтому он осмелел... До сих пор он беспокоился: куда это ходят тысячи людей? — каждый день приходили новости... Его беспокоил поход туда, но сейчас он осмелел, поспешил на своей лодке причалить прямо рядом с деревом и спросил: «Вы и есть те трое святых, о которых рассказывают?»
Они сказали: «Святые?! Мы простые люди; это кто-то, наверное, просто пустил слух».
Он сказал: «Но каждое воскресенье люди прибывают сюда тысячами, чтобы коснуться ваших стоп».
Они сказали: «Да, это правда, но прости нас, бедных людей».
Он спросил: «Какая же у вас молитва? Вам известна молитва Русской Православной Церкви?»
Они глянули друг на друга и сказали: «Молитва? Мы необразованны; мы не знаем молитву православной церкви».
— Тогда какая же у вас молитва? — Они принялись подталкивать друг друга: «Скажи ему ты». Все они были очень смущены.
Он сказал: «Чего вы смущаетесь? Скажите мне, какая у вас молитва, — я главный патриарх».
Все они припали к его стопам. «Если ты главный патриарх, то мы должны рассказать тебе правду, хоть нас это очень смущает. Не говори никому, держи это в секрете; мы никогда не творим нашу молитву перед другими. Когда не бывает никого, когда остаемся только мы втроем — мы старые друзья, — тогда мы творим нашу молитву. Мы придумали свою молитву, она совсем простая...»
В христианстве Бог — это троица: Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух. Они сказали: «Обнаружив, что Бог — это трое, и нас тоже трое, мы придумали молитву: "Трое вас, трое нас, помилуй нас"».
Несмотря на раздражение, главный патриарх не удержался от смеха. Он сказал: «Идиоты! И это вы называете молитвой?» Они ответили: «До сих пор мы делали так, потому что никто никогда не учил нас... если вы расскажете нам дозволенную молитву, мы будем делать ее. Но она должна быть простой, она не должна быть длинной».
Однако церковная молитва оказалась длинной и запутанной. Они выс¬лушали и попросили: «Пожалуйста, повторите снова».
Два раза, три раза, четыре раза... Он сказал: «Вы что, абсолютные идиоты? Не можете усвоить такую маленькую молитву?»
Они ответили: «Мы хотим быть в полной уверенности, что не совершаем ошибки. Большие слова... но мы постараемся; мы поделим ее на три части. Таким образом она упростится — одну часть сможет повторять один друг, другую — второй друг и третью часть — третий друг».
Он сказал: «Нет, так не годится — вы должны творить молитву целиком!»
Они сказали: «Господи... Но мы будем стараться изо всех сил; и мы очень благодарны вам за то, что вы пришли. Вы не должны были приходить, вы могли бы просто прислать послание, и мы бы сами обязательно прибыли». Очень довольный, что исправил этих идиотов, теперь он мог встретиться с толпами: «Что вы за дурни? Они не знают даже основной молитвы, а вы провозглашаете их великими святыми». Он был рад, что большие неприят¬ности закончились.
Но внезапно посреди озера он услыхал шум. Он оглянулся: вся эта троица с криками бежала по воде: «Подожди! Мы забыли молитву!»
Главный патриарх не мог поверить в это — они стояли на воде рядом с его лодкой и просили: «Повтори еще раз».
Главный патриарх сказал: «Забудьте молитву, что говорил вам я, — ваша молитва совершенна — «Трое вас, трое нас, помилуй нас». И когда будете молиться — пожалуйста, помолитесь и за меня тоже».
Молитва — это благоухание молчаливого сердца. Даже если она приходит в словах, она никогда не приходит как нужда, но лишь как благодарение, благодарность.
Молитва невинна.
Ибо, что есть молитва, как не распространение ваше в живом эфире?
Растворение и слияние с небесами, с безбрежностью, которая окружает вас, — это и есть молитва. Сидеть рядом с океаном, растворяясь и слившись с волнами и прибоем, бьющим в скалистый берег, — стать одним с этим, это и есть молитва. Когда птицы поют, молчите — пусть их песня достигнет и вашего существа; это и есть молитва.
У молитвы нет утвержденной версии — индуистской или мусульманс¬кой, христианской или буддийской. Молитва — это просто глубокая любовь ко всему, что есть, расширение вашего сознания на все, что окружает вас, в чем вы укоренены, из чего получаете всю свою жизнь, весь свой сок, весь свой танец. Почувствовать единство с этой беспредельностью, этой веч¬ностью, исчезнуть в этом, — и есть молитва.
И если вы обретаете утешение в излиянии своего мрака в простран¬ство...
Прислушайтесь к людским молитвам — они только изливают свой мрак в пространство. Их молитвы это жалобы, их молитвы это брюзжание, их молитвы говорят Богу: «То, что ты делаешь, неправильно». Их молитвы пытаются усовершенствовать разум Божий — это выливание темноты, уродливости.
Но даже если вы делаете так, по крайней мере, помните:
Вы обретаете радость в излучении зари своего сердца.
А также, иногда, изливая свою любовь; а также, иногда, изливая свой свет. Но, насколько я понимаю, вы можете делать только одно — вы можете изливать либо темноту, либо свет. Раз вы излили свою радость, свою песню, свой танец, вы узнаете так много, вы почувствуете такое благословение, что станет невозможно жаловаться или изливать свою темноту в существование.
И если душа ваша позовет вас на молитву, когда вы плачете, она будет подвигать вас вновь и вновь, пусть даже когда вы и плачете, пока вы не станете смеяться.
Людские молитвы не что иное, как слезы, — слезы печали, расстройс¬тва, депрессии, отчаяния, муки. И такие подарки вы дарите существованию? Халиль Джебран говорит: «Не беспокойтесь — если вы можете только плакать, то продолжайте плакать — будет миг, когда все ваши слезы высохнут. Не останавливайтесь, пока ваш плач не станет смехом».
Смех — это подлинная молитва. Всякий раз, когда вы кричите и плачете, вы просите утешения, вы просите кого-то помочь вам в вашем отчаянии. Но когда вы звонко смеетесь, вы не просите ничего, вы что-то отдаете сущест¬вованию, словно кукушки, льющие в существование свои сладостные песни.
Ваш смех — это и отдача, и дар за отдачу. А если хоть раз у вас было переживание радости смеха как молитвы, даже ваши слезы не будут уже слезами отчаянья. Они пройдут через трансформацию, они станут слезами вашей радости, вашего изобилия.
Для слез страдание не обязательно. Если вы увидите друга спустя много лет, ваши глаза могут наполниться слезами сладостных воспоминаний без¬мятежно прошедших дней, всего того, что было между вами и другом. Те слезы просто воспоминание, у них есть своя красота. И так бывает — здесь есть люди, с которыми это происходит, и еще тысячи моих людей, которые сообщают мне: «Это странно, люди считают нас безумными — мы смеемся и плачем одновременно». Их молитва совершенна.
Когда слезы и смех имеют одно и то же качество и один и тот же ритм, тогда молитва становится совершенной.
Да, люди будут считать вас безумными, потому что они живут разде¬ленной жизнью — или слез, или смеха. Они живут жизнью «или — или».
Один из самых известных датских философов, Кьеркегор, написал книгу «Или — или». Книга стала очень известной — а он был человеком, который не только написал эту книгу, но и жил жизнью «или — или». Эта книга — настоящий представитель его дуальности, его расщепленной личности.
Одна женщина сказала ему, что любит его и хочет выйти за него замуж. Он промолчал, и женщина сказала: «Скажи что-нибудь, даже «нет» будет лучше, чем это молчание».
Он сказал: «Я не могу ответить так быстро. Мне нужно взвесить: или — или. Это потребует времени». Он так и не решил за всю свою жизнь, жениться или нет, потому что все «за» и все «против» были равны. Он выходил из дому, запирал дверь, проходил несколько метров и возвращался проверить замок — а вдруг он забыл... Обычно он выходил из дому лишь раз в месяц.
Видя его положение, его отец положил деньги на почте: «Каждый месяц выдавайте ему определенную сумму, потому что я не вижу, чтобы он мог работать, чем-нибудь заниматься и зарабатывать». Поэтому каждый месяц первого числа он обычно отправлялся на почту в окружении кричавших ему мальчишек: «Или-или! Или-или!»
Весь Копенгаген знал этого человека как весьма странного типа. На почте он получал свой очередной взнос за месяц и пересчитывал его. Через десять минут, на подходе к дому, он снова считал его. Вопрос оставался всегда... а вдруг он забыл, а вдруг сосчитал неправильно. И это был один из величайших мыслителей Дании! Отец философской школы, которая сегодня наиболее известна в Европе, особенно на континенте, — экзистенциализма.
Когда он получил свой последний взнос, начальник почты сказал: «Теперь вам уже больше нечего приходить, деньги, которые отложил ваш отец, закончились с этим взносом».
Услыхав это, — вы поразитесь, — этот человек упал и умер, потому что те деньги были единственным, что он имел в мире. Он жил в темном доме — мрачный, грязный, одинокий... он даже не открывал своих окон, потому что здешние мальчишки беспрерывно издевались над ним. Они подбирались к окнам, стучали в них и звали: «Или-или!» — это стало его прозвищем.
Человек жил с одним-единственным подходом к жизни: «или — или» — или слезы, или смех. Поэтому когда вы видите кого-то смеющимся и с льющимися слезами, вы подумаете, что он безумен. Но на самом деле он стал целым — он больше не расщеплен. Его смех и слезы, взявшись за руки, танцуют вместе.
Так что если это происходит с вами — а так произойдет с каждым медитирующим в свое время, — не тревожьтесь; вы не сходите с ума, вы впервые идете к здравомыслию. Вы жили безумной жизнью из-за разделения всего — тела и души, материи и духа, этого мира и того мира, мирского существования и священного Бога.
Вы всегда жили этим беспрерывным разделением, но никто не может жить, как поделенный дом. Это разрушает вашу энергию, поскольку вы постоянно в конфликте с собой.
В Индии, особенно в деревнях, я слыхал — и в детстве никак не мог взять в толк, — что имеют в виду необразованные женщины, когда они говорят своим детям: «Не смейся слишком сильно, иначе будешь плакать». Я был обескуражен, потому что считал плач и смех противоположными полюсами, диаметрально противоположными. Но те деревенские женщины как-то донесли мудрость веков: «Не смейся слишком сильно, иначе ты зарыдаешь». С обеих сторон — если ты слишком много смеешься, то увидишь, как, танцуя, приходят слезы; если ты слишком много плачешь, то увидишь, как, танцуя, приходит смех.
Но мы никогда и ни в чем не бываем целостны. Мы плачем и плачем — равнодушно; мы смеемся и смеемся — но только смехом Джимми Картера, - это просто гимнастика для губ, и он не имеет никаких корней в сердце. Я слыхал, что его жена обычно прикрывала ему рот каждую ночь. Если целый день ваш рот открыт, от уха до уха, то ваши губы застывают в этом положении — они теряют свою эластичность. Не знаю, насколько верна эта история, но считаю ее вполне возможной.
Однажды ночью жена Джимми Картера позвонила личному врачу пре¬зидента: «Приезжайте немедленно! Мышь попала моему мужу в рот».
Доктор был обескуражен, он спросил: «Что вы делаете?»
Она сказала: «Что я могу сделать? Я никогда не слыхала про такое. Посоветуйте что-нибудь — ведь вы доберетесь сюда только через полчаса».
Он сказал: «Сделайте одну вещь: возьмите кусок сыра и подержите в полости рта... скорее всего, мышь развернется: сыр может привлечь ее».
Это казалось логичным, так что жена попыталась, и когда доктор прибыл, он не мог поверить своим глазам: жена держала мышь у мужа перед ртом. Он спросил: «Вы что, с ума сошли? Вы сказали мне, что мышь попала ему в рот, и я просил вас подержать кусок сыра. Но, похоже, сыр провалился, а вы держите мышь».
Она сказала: «Вы не знаете всей истории. Пока я несла из холодильника сыр, провалился кот, и я подумала, что лучше подержать мышь. Это не настоящая мышь, она сделана из резины, мои дети играют с ней — где было взять настоящую мышь так быстро? Я пытаюсь сначала вынуть кота, а потом займусь мышью. Было плохо, стало еще хуже».
Не знаю, насколько это правда... но люди смеются только своими губами, не идя глубже этого. Если пойти глубже, будет достигнут тот же источник, откуда приходят и слезы. Если вы способны позволить себе полноту, ваш смех и ваши слезы придут вместе, радостно танцуя.
Творя молитву, вы поднимаетесь, чтобы встретить в воздухе тех, кто молится в этот час, и с кем вы можете повстречаться лишь во время молитвы.
Молитва, которую я описываю вам, молчаливая благодарность, вызыва¬ет огромный подъем. Халиль Джебран передает вам великий секрет: все люди на Земле, которые молятся в этот миг, встречаются сознанием — потому что их сознание поднялось из их тел высоко в небеса.
Эту встречу познали многие мистики, но из-за прежней ассоциации со словом «Бог» они полагали, что их душу встречает Бог. Это не Бог, это все те души, которые поднялись в один и тот же миг в высшие сферы бытия. И он абсолютно прав, что вы, возможно, и не встретите тех людей никаким другим путем.
Встреча эта будет давать вам безмерное питание, вы можете почувство¬вать это здесь. Как раз недавно ночью Анандо сказал мне, что лекция была чрезвычайно животворящей. Это выглядит немного непривычно: люди говорят, было интересно; люди говорят, было очень глубоко. Но Анандо сказал мне, когда я вернулся: «Она была очень животворящей».
В этом молчании бывает встреча, и такая встреча безмерно животворит.
Потому входите в тот незримый храм лишь ради экстаза и сладос¬тного общения.
Многие люди, медитируя, молясь в одно и то же время, создают храм сознания в небесах, невидимый нашим обычным глазам, но абсолютно явный для нашего внутреннего существа. На Востоке мы назвали это третьим глазом. Когда вы замечаете храм сознания, создаваемый многими медитиру¬ющими или людьми, которые молятся в один и тот же миг, наши глаза тут ни при чем, они могут видеть только материальное, видимое; но нечто, третий глаз, открывается в вас. А увидеть незримый храм, созданный сознанием многих людей, — это великая свобода, свобода от ваших искус¬ственных храмов, синагог, церквей.
Мусульманские мистики самые выдающиеся, что касается деталей опы¬та. Вот почему они молятся пять раз на день в точный час, точное время, где бы они ни были; обращаясь лицом к Каабе, своему священному храму. А миллионы мусульман, если они действительно будут молиться, обратясь к Каабе, создадут храм сознания в небесах. И они превзошли всех — другие религии знали это, но никакая другая религия не сделала из этого такую фундаментальную дисциплину для каждого последователя.
Однако есть бедствие, о которое спотыкается все великое. Их молитвы, хоть они и обращены к Каабе в один и тот же час, — миллионы людей, ведь ислам вторая величайшая религия мира, уступающая лишь христианству, — их молитвы это не то, о чем говорит Халиль Джебран.
Прежде я часто бывал в Удайпуре, в Раджастане. В Удайпуре у меня был мой первый медитационный лагерь, я собирал там самых замечательных людей. По пути в Удайпур я проезжал мусульманский город, Аджмер, где надо было сделать пересадку, и перед нашим поездом в Удайпур был час свободного времени.
Вечером многие мусульмане творили свою последнюю молитву на платформе, а я прогуливался целый час рядом с ними, наблюдая, чем они занимаются. Они молились, глядя в направлении Каабы, но каждый, кроме этого, снова и снова оглядывался посмотреть: уехал поезд или еще стоит. Это происходило множество раз — я часто ездил в Удайпур, каждый год...
Однажды мусульманин, который был профессором Джайпурского уни¬верситета, путешествовал в моем купе; он тоже молился на платформе. То было прекрасное место, с огромными деревьями рядом с платформой, — и он делал такую же глупость.
Прекрасно зная, что поезд отъезжает только через час, что перед отходом будут долгие гудки, и что никто не бросит сотни молящихся мусульман на платформе, — профессор все же делал такую глупость.
Наконец я уселся рядом с ним. Он не мог разговаривать во время своего Намаза, когда творил свою молитву, а я много раз подталкивал его; и всякий раз, когда я толкал его, он оглядывался; наверное, он думал, что уходит поезд. И он очень сердился, потому что я нарушал его молитву. Когда он окончил свою молитву, он сказал: «Никогда не ждал от вас, что вы нарушите благочестивую мусульманскую молитву».
Я сказал: «Я не нарушал, я сам тревожился, как бы поезд не ушел, поэтому и толкал вас — ведь вы могли бы остаться здесь. Я видел, как даже и без моего толкания вы оглядываетесь снова и снова. Поезд стоит не более чем в двенадцати футах, и даже если бы он и отходил — а это узкоколейный поезд, отходит медленно — вы могли спокойно догнать его. Какая же это молитва, если вы не можете забыть о поезде? Если бы вы были действительно искренни, вы бы обратились лицом к поезду, а не к Каабе — по крайней мере, Кааба бы вам не помешала. Вам было бы удобней молиться, обратясь лицом к поезду». Он сказал: «Лицом к поезду? Где вы видели, чтобы молились лицом к поезду? Такой молитвы не бывает».
Я сказал: «Такая молитва возможна, потому что вы, по крайней мере, расслабитесь — поезд стоит, проблем нет. Но оглянувшись раз двадцать, вы можете разозлить даже Каабу. Это не молитва».
Мусульмане самые умные в этом деле, они не оставляют свою обувь снаружи мечети. Это весьма примечательная вещь. В каждом храме — индуистском, джайнском, буддийском — вы должны оставлять свою обувь снаружи. Но это хлопотно: люди не столько молятся, сколько смотрят за обувью, потому что лучшее место для воровства обуви — это храм, куда ходят богатые люди.
У мусульман же есть своя стратегия: они забирают обувь внутрь, но по определенному методу. Они складывают ботинки подошва к подошве, так чтобы подошва не касалась пола, ведь грязная не вся обувь, а подошва; это выглядит логично. Таким способом мусульмане усаживаются на молитву, удобно устраиваясь на своей обуви. Поэтому совершенно свободные от страха, что кто-нибудь украдет их обувь, они сидят на ней — внутри мечети.
В детстве, в месяц Шравана — когда по всей Индии много дней празднуют день рождения Кришны, все храмы украшены и люди ходят в своей лучшей одежде, лучшей обуви, ведь это праздник, — я обычно ходил менять себе ботинки.
Мой отец спросил меня однажды: «Я часто вижу новые ботинки, а ты никогда не просишь денег. Откуда ты берешь эти ботинки?»
Я ответил: «Я нашел в городе, по крайней мере, тридцать храмов. Как только мне надоедает обувь, я просто отправляюсь в храм. Я никогда не захожу туда, я сажусь наблюдать снаружи, потому что мне надо подыскать свой размер. И не беда даже, если порой я беру не тот размер — чуть больше или чуть меньше, — я могу поменять их. Тридцать храмов...»
Он сказал: «Что это с тобой... так не годится; и ты никогда не заходишь в храм?» Я сказал: «Иногда хожу, ведь в праздники ко дню рождения Кришны в храм приходят великие музыканты, и если я слышу что-то в самом деле прекрасное, я вхожу».
Тут мой отец спросил: «А как же твои ботинки?»
Я сказал: «Для этого у меня тоже есть метод: я никогда не храню оба своих ботинка вместе — один ботинок на одной стороне, другой ботинок на другой стороне. Кто будет воровать один ботинок? — мои ботинки никогда не крали».
Он сказал: «Вот это замечательно! И я попробую так, потому что мои ботинки крали много раз. Это хорошая идея, и не повредит никому. Вот наши ботинки... мы можем поставить один здесь, а другой подальше. Между ними столько ботинок, а любой ворующий спешит — ему не удастся заметить другой ботинок». Но я сказал ему: «Не говори этого никому, ведь если люди начнут делать так, то я буду терять свое время: мне придется разыскивать другой ботинок. Я буду знать, что, если есть один, обязательно должен быть и другой — потребуется просто немного старания, чтобы его отыскать».
Индуисты, джайны и буддисты, оставляющие снаружи свои ботинки, — я видел их, — их руки тянутся к статуе Бога, а их лица к своим ботинкам. Я спрашивал многих: «Кому вы молитесь? Верить мне вашей голове или верить вашим рукам? Если же вам больше подходит молиться своим ботин¬кам, что за смысл приходить в храм? — поставьте свои ботинки перед собой у себя дома и молитесь — так будет намного спокойнее».
Извращается все. Мусульманские мистики были правы, но как помешать всем этим мусульманам, которые смотрят куда-то еще, которые обеспокоены своим багажом в поезде? Они выполняют ритуал — но ритуал, лишенный смысла.
Ибо если вы войдете в храм лишь для того, чтобы просить, то не получите...
Само состояние просящего и умоляющего — «Дай нам это, дай нам то» — разрушает всю красоту и святость молитвы. Вас не интересует Бог, вам интересно как-нибудь получить что-то; и из-за того, что вы должны что-то получить, ваша молитва не что иное, как похвала Богу, — таким же путем вы поддерживаете людское эго: «Ты великий, ты величайший, ты сотворил мир... излечи мою жену от рака».
Как внезапно вы переходите на рак своей жены! И что должен «вели¬чайший» делать с этим? Заниматься вашей женой и раком? Восхваляющие Бога и просящие: «Мой сын безработный. Будь сострадательным, не будь слишком жестоким...» — вы жалуетесь, вы опираетесь, это не молитва.
Одна из великих проблем Индии — как избавиться от взяток. Вы можете добиться чего угодно, вам только нужно передать несколько купюр под столом, и то, что было абсолютно невозможным, тут же становится возмож¬ным. Индия не может избавиться от этого, потому что, то же самое она делает с Богом. Что поделаешь с констеблем, полицейским комиссаром? Это просто несчастные ребята — даже Богу дают взятку.
Перед каждым храмом можно найти лавку с кокосовыми орехами — люди покупают кокосы, чтобы дать взятку. За этими кокосами кроется удивительная история. Когда-то люди отрубали головы своим рабам в жертву Богу, чтобы угодить Ему. Теперь это выглядит очень варварски, потому им и пришлось заменить головы каким-то суррогатом. Кокосовый орех выглядит как голова с двумя глазами, небольшой бородой и усами, — он выглядит точно как голова. К тому же на хинди кокосовый орех называется копра, а голова называется копри — почти одним и тем же словом; фактически, слово копра вам больше подходит для головы, ведь это мужское, а копри — женское. Прежде они предлагали в жертву кровь — теперь они используют только красный цвет, но и это остатки варварского прошлого. И никого не интересует, чем вы занимаетесь.
И вот что удивительно. На базаре вы обнаружите, на кокосы цена поднялась почти в восемь раз в сравнении с началом этого столетия — тогда было, всего пять ан, треть рупии, — на лавках перед индуистскими храмами они все еще продаются по той же цене. Чудеса! — на базаре вам приходится платить в восемь раз больше. Как умудряется лавочник перед храмом? — это одни и те же кокосы ходят по кругу: каждый день люди покупают их, жертвуют Богу... и каждую ночь священник несет их назад в лавку, самые гнилые в мире. Внутри там нет ничего, им, наверное, уже с полвека, поэтому и цена осталась той же. Это деловое партнерство между священником и лавочником, или лавочник его брат.
Пожертвовав кокосовый орех, вы просите работу для своего сына, поступления в медицинский колледж, успеха в своей любви — всякую всячину. Я сидел, спрятавшись в храме, и слушал, что просят люди. Я был обескуражен — не было ни единой вещи в мире, о которой бы не просили. Кто-то с какой-то женщиной, но женщина не оказывает ему никакого внимания? — жертвуйте кокос, и Бог позаботится об этом.
В Индии невозможно уничтожить взятку: если даже Бог берет, что же тогда полицейский комиссар? Но попробуйте — купите кокос в храмовой лавке и пойдите к полицейскому комиссару! А он поклоняющийся, потому что, когда бы мы ни позвонили к нему, он всегда поклоняется. Для меня загадка: за что ему платят? — в рабочее время он поклоняется. И чему он поклоняется? Для чего? Должно быть, он поклоняется... чтобы стать кем-то повыше полицейского комиссара — главным комиссаром полиции.
Большое продвижение по службе, долгая жизнь... Это не молитвы, это не поклонение — это бизнес. А у делового ума нет возможности понять ничего действительно ценного; молитва, любовь, благодарность, блаженс¬тво... — это не товары, которые продают и покупают.
Если вы войдете в него унижать себя, вы не будете возвышены.
Халиль Джебран гораздо более глубок, чем Иисус. Иисус говорит: «Просите и вам будет дано». А Халиль Джебран говорит: «Просите и вам никогда не будет дано», — даже если вы просите: «Боже, сделай меня смиренным». Это выглядит очень красиво — вы не просите ничего непра¬вильного, вы лишь просите: «Сделай меня смиренным». Но личность, которая просит «сделай меня смиренным», выказывает две вещи: что он не смирен, он эгоист, — и что он просит смирения так же, как декорацию для своего эго. Тогда он сможет сказать: «Нет никого более смиренного, чем я». Даже смирение не будет дано, если просить...
Молитва должна отдавать что-то сущему, а не просить. Я говорю вам: отдавайте сущему, это возвратится к вам тысячекратно, но никогда не просите. Религия не для нищих, она для императоров, — тех, кто может отдавать.
И даже если вы войдете в него просить добра для других, вы не будете услышаны.
Выглядит немного жестко, но это верно. Вы не просите для себя, вы просите для других, но сама просьба ошибочна. Вы не доверяете мудрости сущего — потому вы и просите. Это разновидность советования: вы знаете лучше, сущее не знает. Не пытайтесь быть мудрее, святее, выше, чем сущее. Расслабьтесь и отдайте себя. Единственная вещь, которую вы можете предложить Богу, это вы сами. Предложите себя без всяких условий и без всяких ожиданий.
Довольно того, что вы входите в храм незримый.
Вам надо сходить в храм — просто постоять рядом, так, чтобы никто не заметил вас, и понаблюдать за людьми, которые приходят молиться. Если есть толпа, они молятся долго, ведь их видит столько людей, которые будут распускать по городу слух об их религиозности. Если нет никого наблюда¬ющего за ними, их молитва сокращается. Они быстро заканчивают ее и... уходят. Какой смысл? — никто не смотрит.
Я видел одного и того же человека молящимся перед толпой — тут он молится долго; и тот же человек, один в храме, не зная, что я прячусь там, быстро заканчивает молитву. Если никто не видит его, какой в этом смысл?
Ваша молитва дает вам почет и уважение — вот почему Халиль Джебран говорит: «Вступайте в храм незримый, словно вы — никто, почти отсутству¬ете. Не шумите, не выкрикивайте свои молитвы — Бог не глухой».
Есть замечательная песня одного из мистиков, величайшего из великих, — Кабира. Мусульманин молился очень громко, так громко, что было слышно всем по-соседству. Подошел Кабир, тронул его за плечо и сказал: «Помни, Бог не глухой. Даже если ты прошепчешь, Он услышит; даже если ты не скажешь ничего, Он услышит еще больше, потому что Он понимает молчание, не крик».
Я не могу научить вас творить молитву из слов.
Бог слышит ваши слова, лишь когда Он Сам изрекает их вашими устами.
Пока вы не столь молчаливы, но позволяете Богу изречь несколько слов через вас — вы не говорите их, а позволяете Богу сказать; только Он слышит те слова — ваших слов не слышно.
И не могу я научить вас молитве морей, лесов и гор.
А это подлинная молитва. Все деревья в глубокой медитации, все горы в глубокой медитации, все реки в глубокой медитации. Их молчание — это их молитва.
Но вы, рожденные горами, лесами и морями, найдете их молитву в своем сердце.
Вы также рождены той же землей, теми же морями, теми же лесами, так что глубоко в своем сердце вы также найдете то же молчание. Это молчание и есть сущность молитвы.
Стоит вам вслушаться в ночную тишину, и вы услышите, как они говорят в безмолвии:
«Господь наш, наша окрыленная сущность...»
Это так прекрасно — запомните это. Халиль Джебран говорит: «Ночью, глубокими ночными молчаливыми часами, вы услышите шепот деревьев, шепот гор — в безмолвии... «Господь наш, наша окрыленная сущность...»
Вы не кто иной, как ваше окрыленное Я. Мы забыли наши крылья. Вы еще не вспомнили свои крылья. В тот миг, когда вы вспоминаете свои крылья, нет разницы между вами и Богом.
В тот миг, когда вы вспоминаете свою свободу, в тот миг, когда вы отбрасываете все свои цепи, все свои тюрьмы, нет разницы между вами и Богом. Не нужно никакой молитвы, потому что нет никого другого, кроме вас — но на другом плане, окрыленного в небесах.
Это Твоя воля в нас волит...
И в этот момент вы поймете, что все то, что вы делаете, — Его деяние, все, чего вы желаете, — Его желание.
Иисус на кресте вспомнил эту глубокую истину. Он был в отчаянии, никакое чудо не происходило, и он воскликнул в небо: «Отец, Ты оставил меня?» — но это не путь молитвы, не путь медитации. И в конце он осознает: его упование на чудо — это выпрашивание, это не молитва.
Это ожидание, требование, но никто не может требовать от сущего.
Потому он говорит: «Да будет воля Твоя, а не моя», — он узнает свое упование на чудо и подходит совсем близко к истине — «Да будет воля Твоя. Просто исполни Твою волю, не слушай меня и мою волю». Вслед за этим утверждением великая тишина опустилась на Иисуса.
Это Твое желание в нас желает.
Это Твое побуждение в нас превращает наши ночи, которые принад¬лежат Тебе, в дни, которые тоже Твои. Мы не можем просить Тебя ни о чем, ибо Тебе ведомы наши нужды прежде, чем они родятся в нас...
Что можно требовать и просить? Сущее знает вас, вы рождаетесь из него; вы дети земли, гор, солнца, луны и звезд. Еще перед тем, как вы осознали определенное желание, земля знает его, небо знает его. Вы укоренены глубоко в сущем. Прежде чем узнает цветок, корни знают это; и прежде чем узнают корни, земля знает это; поэтому человек понимания просто расслабляется в глубоком позволении: да свершится воля Твоя.
Ты — наша нужда; и давая нам больше от себя, ты даешь нам все.
Единственная настоящая молитва — молчаливая жажда, молчаливое чувство голода: Ты наша нужда, у нас нет никакой другой нужды. Наши сердца пусты, мы готовы принять Тебя — посети нас!
Призывать Бога в глубоком молчании — вот единственная молитва.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



13
Удовольствие – зерно блаженства
4 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,


 

Тогда вышел вперед отшельник, который бывал в городе раз в году, и просил: «Скажи нам об Удовольствии».
И ответил он: «Удовольствие — это песнь свободы, но не свобода.
Это цвет ваших желаний, но не их плод.
Это глубина, взывающая к высоте,
Но не глубь и не высь.
Это пленница в клетке, расправляющая крылья,
Но не бесконечное пространство.
Да, воистину, удовольствие — это песнь свободы.
Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца, но я бы не хотел, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении.
Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия, а их судят и укоряют.
Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут. Ибо они найдут не одно лишь удовольствие;
Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.
Разве не слыхали вы о человеке, что искал в земле коренья, а нашел сокровище?»
Халиль Джебран поставил каждый вопрос в его надлежащем контексте. Это не вопрос, приходящий из ниоткуда, это вопрос, представляющий вопрошающего. И он приложил все усилия, чтобы дать ответ вопрошающему, отвечая на его вопрос. Это две разные вещи.
Философский подход к жизни отвечает только на вопрос; не имеет значения, кто задает его, сам вопрос важен философу. Но для мистика вопрос есть лишь начало полного разоблачения вопрошающего; здесь под¬линный ответ нацелен не на вопрос, а на вопрошающего. Вопрос имеет свои корни в сердце того, кто спросил, и если вы не ответите ему, вы не ответили.
Халиль Джебран очень внимателен к этому — когда он отвечает на вопрос, он не может забывать о вопрошающем. Вопрос поверхностен; настоящая проблема — глубоко в сердце у того, кто спросил.
Тогда вышел вперед отшельник, который бывал в городе раз в году, и просил: «Скажи нам об Удовольствии».
Разве не выглядит очень странным, что спросить об удовольствии должен отшельник? Это кажется таким, но на самом деле отшельник отверг удовольствие и измучен своим собственным отказом. Он не в силах забыть, что, возможно, те, кто живет жизнью удовольствия, правы, и, быть может, отвергая жизнь и ее удовольствия, он просто заблуждается.
Чувство это — не просто поверхностная мысль; оно глубоко в самом его существе, ведь с той поры, как он отверг удовольствие, он потерял всякий интерес к жизни, даже желание дышать. Даже просыпаться утром... — для чего? После того как он отверг, он умер некоей разновидностью смерти, он уже не живое существо. Хоть он и дышит, ест, ходит, разговаривает, я говорю вам: у него только посмертная жизнь. Он как призрак умершего давным-давно. В миг, когда он отвергал существование, он отверг также и жизнь; он совершил духовное самоубийство!
Но все религии учили не чему иному, как духовному самоубийству. Все они антижизненны, а если вы против жизни, то, естественно, единственный путь для вас — продолжать подавление своих естественных желаний, стремлений.
Отшельник, которого испокон веков восхваляли как святого, священно¬го, — не что иное, как подавленная душа, не позволившая себе жить, не позволившая себе плясать, любить. Он подобен дереву, которое отвергло свою листву, которое отвергло свои цветы и свои плоды, — сухое и лишенное соков стоит оно — просто увядшая память.
Все это делалось из-за мирских интересов: лишь бы оставаться в живых — но не жить; лишь бы выжить — но не в вашей полноте, на минимуме, а не на максимуме. Они превратили каждое человеческое существо в речушку под летним зноем. Они не дают вам стать полноводными от дождя, ощутить вкус чего-то расширяющегося, распускающегося, отблеск мечты будущей встречи с океаном. Летом речка усохла, стала мелководной и изломанной.
Отшельник мертв в самом центре своего существа. Его тело продолжает жить, но он не знает, что такое жизнь, потому что удовольствие — единственный язык, который жизнь понимает. Хоть удовольствие и не завершение, это лишь начало, но вам не достичь конца, если вы упустили начало. Отшельнику необходимо ваше сочувствие, а не ваше поклонение. Ваше поклонение — вот причина свершения самоубийства многими людьми, потому что вы поклонялись тем, кто отвергает удовольствие. Вы поддержи¬ваете их эго и разрушаете их души. Вы соучастники в великом преступлении: они совершают самоубийство, но и вы тоже убиваете их, своим поклонением.
Этот вопрос, — Скажи нам об Удовольствии, — исходящий от отшельника, спросившего Альмустафу, крайне важен. Требуется смелость даже задать такой вопрос — относительно ваших так называемых мудрецов и святых.
Наверное, это было лет двадцать пять назад, когда мне довелось выступать на конференции. Как раз передо мной джайнистский монах, Чандан Муни, очень почитаемый своей общиной и религией, открывал конференцию. Он говорил о великом блаженстве, великой радости отказа от жизни, отказа от мирских, светских удовольствий. Я сидел рядом с ним, наблюдая за ним, но не заметил никакого признака, что он знает, о чем говорит. Он казался сухим и мертвым, его утверждения были построениями из писаний, будто заученные попугаем.
Это была не поэзия — спонтанная, текущая, как ручей с гор, молодая, свежая, поющая, танцующая к океану.
Выступая после него, я сказал: «Человек, который говорил только что, попросту лицемер, — а сидел он рядом со мной — он не знает ничего об экстазе, ничего о блаженстве, потому что человек, который отверг удоволь¬ствие, — отверг первый шаг, ведущий к финальному шагу в блаженство. Невозможно достичь блаженства, если вы против удовольствия и против жизни».
Он был в шоке... Ведь люди не высказывают то, что они чувствуют, люди высказывают лишь то, что ценят другие люди. Я чувствовал вибрации Чандана Муни — было замечательное утро, дул прохладный ветерок, а он потел. Но он был искренним человеком. Он не стал опровергать меня — напротив, днем я принял посыльного, который сказал: «Чандан Муни хочет встретиться с вами; он очень извиняется, что сам не может прийти, так как его свита не допустит этого».
Я сказал: «Проблемы нет. Я не заключенный, мои крылья не подрезаны. Я не связан никакой свитой — я смогу прийти».
Посыльный сказал: «Сначала позвольте мне пойти и все подготовить, чтобы вы могли встретиться наедине».
Я сказал: «В чем проблема? — пусть будут и другие». Но он сказал: «Вы не знаете, с самого утра Чандан Муни плачет. Ему семьдесят лет, а он стал монахом, когда ему было всего двенадцать. Его отец стал монахом, мать умерла — куда было деваться ребенку? Самым подходя¬щим для него было стать монахом, как и его отец; так он и стал монахом. Он никогда не знал, что такое жизнь, он никогда не играл с детьми, он никогда не знал ничего, что можно назвать удовольствием».
Поэтому я сказал: «Ладно, идите вперед и подготовьтесь — я приду». И все же толпа собралась. С самого утра они подозревали, что с Чанданом Муни что-то произошло — он не разговаривал, а его глаза были полны слез. Ему пришлось умолять толпу: «Пожалуйста, оставьте нас двоих наедине!»
Он запер двери и сказал мне: «Было тяжело слышать ваши слова, они были как стрелы, летящие прямо в мое сердце; но все, что вы сказали, верно. Я не настолько смел, как подобает, вот почему я не хочу, чтобы это еще кто-нибудь услышал — я не узнал жизнь. Я не узнал ничего. Я учился только по писаниям — они пусты. И вот — в семидесятилетнем возрасте — что вы посоветуете мне делать?»
Я ответил: «Думаю, первым делом будет открыть двери: пусть люди войдут. Чего вам бояться? — вам нечего терять. Вы никогда не жили, вы умерли в двенадцатилетнем возрасте, и теперь — мертвому человеку — терять нечего... А они пусть послушают. Они поклонялись вам, и ваше эго осуществлялось через их поклонение; поэтому вам и удавалось жить этой мученической жизнью, этим ужасным кошмаром, который религии прозвали святостью, — но это просто патология».
Он долго не решался, но все же набрался смелости и открыл двери. И когда люди услыхали, что он ничего не знает, то вместо того, чтобы хвалить его за честность и искренность, все они принялись осуждать его: «Ты обманывал нас!» — и вышвырнули его из своего храма.
Истина, похоже, не имеет дома, а в распоряжении лицемерия все поклонение, весь почет.
Этот отшельник напоминает мне Чандана Муни. Я не знаю, что случилось с ним дальше, но что бы ни случилось, это, наверное, было лучше, чем прежде. По крайней мере, он пожертвовал своим почетом ради искрен¬ности, ради правдивости, а это большой шаг.
Отшельник просит: Скажи нам об Удовольствии... Слово «удоволь¬ствие» лишено всякого смысла для отшельника, он слыхал о нем только осуждение. Может, он и сам осуждал его, хоть и никогда не пробовал.
Замечательную историю мне хочется рассказать вам. Однажды в раю, в одном из ресторанов «Зорба Будда» сидели и болтали Гаутама Будда, Конфуций и Лао-цзы. Прекрасная обнаженная женщина — этот ресторан был не чей-нибудь, а мой, и не на территории полицейского комиссара Пуны — подошла с большим кувшином и спросила их: «Не хотите ли отведать сока жизни?»
А Будда сразу закрыл глаза. Он произнес: «Постыдись! Ты хочешь унизить нас. С огромным усилием и аскетизмом мы кое-как добрались сюда, а ты принесла сок жизни. Убирайся!»
Он высказал все это с закрытыми глазами.
Но Конфуций держал свои глаза полуоткрытыми-полузакрытыми. Это и есть вся его философия: золотая середина — ни этот экстремум, ни тот экстремум. Он сказал: «Мне хочется попробовать немного, потому что, не попробовав это, я не могу ничего сказать об этом». Она налила в чашу немного сока жизни. Конфуций отхлебнул, вернул ей чашу и сказал: «Он очень горек».
Лао-цзы сказал: «Давай мне весь кувшин».
Женщина спросила: «Весь кувшин? Ты собираешься пить из кувшина?» Он ответил: «Это и есть мой подход к жизни: если вы не испили чего-либо в его полноте, вы не можете ничего сказать об этом. Оно может быть горьким вначале, оно может быть сладким в конце — кто знает?»
Прежде чем женщина смогла сказать что-нибудь, он взял кувшин и выпил на одном дыхании весь сок жизни. Он сказал: «Конфуций, ты ошибаешься. Все требует определенной тренировки вкуса. Он казался горьким, потому что был незнаком тебе; он казался горьким, потому что ты уже был предубежден против него. Весь твой разговор о золотой середине — пустая философия. Я же могу сказать, что чем больше я пил его, тем слаще он становился. Сначала он был всего лишь приятным, в конце он стал экстатичным».
Будда не мог вынести этой хвалы жизни. Он просто встал и ушел из ресторана «Зорба Будда». Лао-цзы сказал: «Что случилось с тем парнем? — он сидел с закрытыми глазами. Во-первых, не надо было закрывать глаза, женщина так прекрасна. Если бы было что-то уродливое и вы закрыли свои глаза — это понятно; но закрывать глаза пред столь прекрасной женщиной показывает вашу невосприимчивость, показывает унижение, осуждение, показывает некий глубоко укорененный страх. Возможно, тот парень очень подавлен и боится, как бы не всплыла его подавленность».
И Конфуций оказался не готовым выслушать Лао-цзы, ведь тот зашел слишком далеко от золотой середины; поэтому и он ушел. А Лао-цзы начал плясать. Я слыхал, он до сих пор пляшет...
Жизнь должна быть прожита, прежде чем вы решите что-нибудь насчет нее — за или против. Прожившие ее в ее интенсивности и полноте, никогда не были против нее. Те, кто были против, — люди, никогда не жившие интенсивно, никогда не допускавшие полноты; они держались закрыто и в стороне, а это и есть то, чему учили религии, — то, как они разрушали человечество.
Альмустафа ответил: Удовольствие — это песнь свободы...
Эти утверждения очень важны:
Удовольствие — это песнь свободы,
Но не свобода.
Удовольствие — это только песня, побочный продукт; когда вы знаете свободу, песня возникает в вас. Но это не синонимы. Песня может остаться тишиной... она вторична.
Вы чувствуете удовольствие только тогда, когда переживаете мгновение свободы — свободы от забот, свободы от тревог, свободы от дел, свободы от зависти, свободы от всего. В такое мгновение абсолютной свободы песня возникает в вас, и эта песня есть удовольствие. Свобода — это мать, а песня
— лишь один из детей; у матери есть много других детей. Так что это не синонимы. Свобода приносит много цветов, удовольствие — только один из этих цветов. И свобода приносит много сокровищ — это только одно из тех сокровищ.
Это цвет ваших желаний, но не их плод.
Цветы прекрасны. Вы можете наслаждаться ими, ценить их, но они не могут питать вас, они не могут стать вашей кровью, вашими костями, вашим мозгом. Вот что он подразумевает — Это цвет ваших желаний, но не их плод.
Поэтому не останавливайтесь на удовольствии — впереди намного большее. Наслаждайтесь цветами, собирайте цветы, делайте из цветов венок, но помните — есть и плоды. А плод вашей зрелости — это не удовольствие; плод — это блаженство.
Удовольствие только начало — дерево готово. Цветы — это песня, возвещающая, что дерево беременно и скоро будут плоды. Не теряйтесь в удовольствиях, но и не бегите от них. Наслаждайтесь ими, но помните — жизнь намного больше чем удовольствие.
Жизнь не кончается удовольствием, она только начинается с ним; плод — блаженство. Но и удовольствие дает вам некоторый вкус того, что будет впереди. Оно дает вам мечту, стремление к большему; это обещание: «Подожди, плоды придут. Не закрывай своих глаз на цветы, иначе тебе никогда не найти плодов».
Это и есть то, что я втолковывал вам снова и снова, разными путями. Мои слова, может быть, и другие, но моя песня о том же. Может, я и вхожу в храм через другие двери, но это тот же храм.
Зорба только цветок, Будда — плод. Пока у вас нет обоих, вы не завершены, что-то упущено; остается пробел в вашем сердце, темный угол в вашей душе. Если Будда и Зорба не танцуют вместе в вашем существе, — цветок и плод, начало и конец, — вы не узнаете подлинного смысла существования.
Смысл существования не ищите с помощью вашего интеллекта, его нужно пережить в жизни.
Это глубина, взывающая к высоте...
Удовольствие — это глубина, взывающая к высоте. Помните всегда, что каждая глубина всегда завершается высотой — только рядом с залитыми солнцем горными вершинами есть глубокие долины. Удовольствие в долинах, но если вы узнали удовольствие, оно будет создавать, возбуждать в вашем существе стремление к далеким солнечным пикам. Если же столько дают глубины, вы должны исследовать высоты.
Удовольствие — это огромное искушение достигать высот. Это неудов¬летворенность: если темнота может давать так много, может приносить так много, что же высота?
Это глубина, взывающая к высоте,
Но не глубь и не высь.
Само удовольствие больше похоже на равнину. Поскольку существуют высокие горные пики, то в сравнении с горной высотой оно кажется глубиной, но в действительности это равнина.
Бывают глубины и бывают высоты. Если вы опускаетесь в глубины, вы попадете в болезненное существование, в муку. Под удовольствием есть страдание. Над удовольствием есть блаженство, экстаз.
К сожалению, миллионы очень хороших людей отвергли удовольствие и упали в темную, бездонную яму страдания, нищеты, аскетизма; но они продолжают утешаться — их писания продолжают говорить им, что чем больше они будут страдать, тем больше приобретут по окончании жизни. Никто не объяснит им: «Не ждите рая в конце жизни, не идите против удовольствия — следуйте удовольствию во всей полноте, и оно постепенно начнет вести вас вверх, к высотам».
Прямо здесь вы можете быть в аду, но можете быть и на небесах; все это зависит от вас — куда вы пойдете. Не идите против удовольствия; пусть удовольствие будет вашей стрелой, летящей к звездам. Это пленница в клетке, расправляющая крылья... В довольстве птица в клетке растит крылья, но она все же в клетке; теперь у нее есть крылья, но небо для нее недостижимо. Можно сказать так: «Удовольствие — это плененное в клетке блаженство».
Блаженство — это удовольствие, на крыльях взлетевшее высоко в небо. Когда удовольствие становится свободным от всех тюрем, оно проходит трансмутацию, трансформацию. В нем есть зерно, и кто-то просто должен напомнить об этом: «Ты содержишь огромный потенциал». Оно имеет крылья, но не осознает своих крыльев.
Быть с мастером не значит изучать что-то.
Быть с мастером значит заражаться чем-то.
Видя мастера на крыльях, в воздухе, внезапно вы осознаете: «Я тоже получил такие же крылья». Мастер становится воспоминанием. Это не учение, которое мастер передает, это воспоминание, которое он вызывает.
Это пленница в клетке, расправляющая крылья,
Но не ограниченное пространство.
Таким образом, те, кто знают удовольствие, знакомятся со своими крыльями; теперь им предстоит найти свой путь наружу из клетки. А клетка — ваша собственная, домашнего производства. Это ваша зависть, которую вы продолжаете кормить; это ваш дух конкуренции, которому вы продолжа¬ете отдавать энергию; это ваше собственное эго, которое вы не отбросили, а продолжаете носить, каким бы тяжким бременем оно ни было. Клетка не чья-то еще; поэтому отбросить ее очень легко.
Это произошло с одним суфийским мистиком, Аль-Хилладж Мансуром. Я очень сильно люблю этого человека. Было много мистиков, и будет много мистиков, но я не думаю, что будет кто-нибудь еще той же пробы, что и Аль-Хилладж Мансур. Он был редкостью во всех смыслах. Например, кто-то спросил его: «Как быть свободным? Ты все говоришь и говоришь о свободе — но как быть свободным?»
Он сказал: «Это самое простое, смотри». Они сидели в мечети с колоннами, вроде этих. Аль-Хилладж приблизился к колонне, обхватил колон¬ну обеими руками и завопил: «На помощь! Как мне освободиться от этой колонны?»
Человек сказал: «Не безумствуй, ты сам уцепился за колонну — никто ничего не делает, и колонна ничего не делает. Что за вздор ты несешь?»
Он произнес: «Я просто отвечаю тебе. Ты спрашивал меня, как быть свободным, а ты когда-нибудь спрашивал кого-либо об искусстве не быть свободным? Это тебе известно совершенно прекрасно! Ты продолжаешь создавать новые цепи, новую зависимость... это твое собственное действие. Прекрати это! И хорошо, что это твое собственное действие, потому что ты можешь прекратить его без чьего бы то ни было разрешения».
Аль-Хилладж по-прежнему держал колонну. Человек сказал: «Теперь я, по крайней мере, понял смысл, но пожалуйста, оставь колонну — собирается толпа. Все знают, что ты безумец, но я чувствую смущение, находясь рядом с тобой!»
Тот сказал: «Только когда ты действительно поймешь, я оставлю колонну; а иначе я умру с этой колонной».
Он сказал: «Боже мой, задать тебе вопрос — это значит накликать беду».
А толпа принялась бранить того человека, спрашивая: «Зачем ты беспокоишь Аль-Хилладжа? Что за вопрос ты задал?»
Тот сказал: «Это странно, я задавал простой вопрос — как быть свободным? Но вместо того, чтобы ответить, он подошел к колонне, обхватил ее и стал звать на помощь. Поэтому вы все и собрались».
А Аль-Хилладж по-прежнему звал: «Помогите! Как мне освободиться?»
Наконец человек сказал: «Прости меня, я буду стараться; но не делай из меня слишком большое посмешище, оставь колонну!»
Тот спросил: «Как ты думаешь — я держу колонну, или колонна держит меня?»
Человек сказал: «Мансур, хоть ты и стал великим мистиком, мы были друзьями детства, мы учились в одной школе; вспомни нашу дружбу перед всей этой толпой. Сейчас весь город здесь, и все они рассержены на меня. Это не метод отвечать на вопрос — я задавал философский вопрос».
Мансур сказал: «Философский вопрос? Тогда тебе не следовало прихо¬дить к такому человеку, как я, — философия только для дураков. Лишь те, кто действительно в поиске истины, — только они должны входить в мой дом, это дом Божий. И я ответил тебе: "Если ты хочешь быть свободным, ты можешь быть свободным в этот самый миг, потому что ты сам держишь все свои цепи, будто это не цепи, а украшения. Брось их! Даже если они сделаны из золота, они не дают тебе возможности быть свободным, они не позволяют твоим крыльям раскрыться в воздухе"».
Да, воистину, удовольствие — это песнь свободы.
Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца...
Человек совершенно утратил одну вещь: полноту. Он любит, но не от всего сердца. Он плачет, но пустыми слезами — формально. Он улыбается, потому что вынужден улыбаться.
Я слышал об одном боссе, который знал не больше трех шуток. Но каждый день он обязательно собирал весь свой офис, всех чиновников — главных чиновников — и рассказывал одну из этих шуток. И все они привычно смеялись, словно никогда не слыхали ее, — им приходилось, потому что не засмеяться означало оскорбить босса.
Как-то одна женщина, машинистка, не засмеялась, и босс сказал: «В чем дело? Почему вы не смеетесь?»
Она ответила: «Я увольняюсь, я получила другую работу. Зачем же мне смеяться?»
Люди смеются формально, из уважения, но такой смех не бывает от всего сердца. Никакое из ваших действий не полноценно, и это ваше несчастье, это ваш ад.
Король пришел увидеть дзэнского мастера. У дзэнского мастера был замечательный сад, и прямо перед воротами старик рубил дрова. Король спросил его: «Могу я спросить, кто ты?»
Тот сказал: «Кто я? Ты же видишь — дровосек». Он сказал: «Это так, вижу; я пришел увидеть твоего мастера». Тот сказал: «Мой мастер? У меня нет никакого мастера». Король подумал, что этот человек, наверное, сумасшедший, и просто чтобы кончить разговор, он спросил: «А это дзэнский монастырь?» «Может быть», — сказал человек.
Король двинулся дальше. Когда он достиг дома посреди леса, он зашел в дом и увидал все того же дровосека, облаченного в тогу дзэнского монаха, сидящего в дзэнской позе и имевшего по-настоящему прекрасный и грациоз¬ный вид. Король посмотрел на его лицо и спросил: «Что происходит? У тебя есть брат-близнец?»
— Возможно, — ответил тот. Король спросил: «Кто рубил дрова перед воротами?» Тот сказал: «Кто бы ни рубил дрова, он дровосек. Что за дело обсуждать дровосека? Я — мастер».
Король совсем растерялся, и мастер сказал: «Не ломай голову. Когда я рублю дрова — я дровосек, я не оставляю никакого пространства для чего бы то ни было еще. А когда я мастер — я мастер. Ты встретил не двух личностей, ты встретил одну — которая всегда тотальна. В следующий раз ты можешь найти меня за рыбалкой на пруду — тогда ты встретишь рыбака. Что бы я ни делал, я есть мое действие — целиком и полностью».
Мгновение за мгновением проживать жизнь в полноте — это и есть все мое учение. Узнавшие жизнь и ее тайны соглашаются в одном пункте: что бы вы ни делали, это должно быть от всего сердца.
Халиль Джебран говорит: Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца...» Когда песня свободы случается с вами, пусть все ваше сердце танцует и поет.
Но я бы не хотел, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении
Это очень странное, но важное утверждение. Как будто противоречивое. Он говорит: «Пойте песню всем своим сердцем, но все же оставайтесь бдительны. Не теряйте, не прекращайте свидетельствования».
Если ваше действие тотально, и свидетель молча свидетельствует его, вы обнаружите в песне не только удовольствие; вы обнаружите также кое-что гораздо большее — то, что мы назвали блаженством.
Блаженство приходит со свидетелем.
Удовольствие должно быть тотальным, но не теряйтесь в нем, иначе вы остановитесь на удовольствии и не двинетесь выше этого.
Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия, а их судят и укоряют...
Это, конечно, старики. Быстроту, силу и смелость шага калеки всегда осуждали, критикуя всяческими способами. Это ширма. Искалеченный чело¬век не может признать, что он калека, и не может признать, что кто-то другой не калека. Прикрывая свою ущербность, он принимается осуждать, критиковать.
Старики беспрерывно осуждают молодых искателей удовольствий, рас¬сматривая их как грешников, хотя подспудно, в глубине своего существа, им все еще хочется быть молодыми.
Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия... Неправильно думать, что удовольствия — это все, но так же неправильно судить и осуждать их. Человек, который осуждает их, подспудно страстно желает того же, но он уже слабее, старше и больше не способен на это.
Более мудрый человек скажет: «Ищите удовольствия — в этом нет вреда, однако помните: это не все, ибо я знаю более высокие и достойные вещи. Я же не стану удерживать вас от исканий — ищите всем своим сердцем!
В этой истинной полноте сердца, в этих поисках и опыте удовольствия вы, пожалуй, скоро почувствуете, что есть нечто более высокое, лучшее; нечто более живое, более прекрасное и бессмертное».
Мудрый человек никогда не осуждает — такова примета мудрого человека, — а те, кто осуждают, — просто мудрецы наоборот.
Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут...
Халиль Джебран обладает безмерным сокровищем мудрости.
Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут.
Ибо они найдут не одно лишь удовольствие;
Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.
Здесь он сослался на восточную традицию Тантры, в которой говорится о семи чакрах — семи центрах вашего роста. Это то, в чем следует очень тщательно разобраться. Скорее всего, людей, читавших Халиля Джебрана, никогда не волновало, кто такие эти семь сестер, я не думаю что они даже задумывались над этим... Если они ничего не знают о Тантре и восточных находках внутренней лестницы роста, им не удастся этого понять.
В университете, где я преподавал, было много профессоров, любивших Халиля Джебрана, и я спрашивал многих из них: «Вы можете сказать мне что-нибудь о семи сестрах?»
Они говорили: «Семь сестер? Я ничего не знаю о них».
— Как же вы тогда читаете? — спрашивал я. — Халиль Джебран говорит: И даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.
Они обычно говорили мне: «Ты читаешь странным способом. Мы пропускали это предложение, и вопрос никогда не возникал. Теперь ты спрашиваешь, и мы тоже желаем знать: кто эти семь сестер?» Людям Запада будет, конечно, неясно — если даже на Востоке не знают, кто эти семь сестер, что уж и говорить о Западе.
Тантра говорит о семи центрах, а удовольствие — это даже не низший центр. Удовольствие — феномен биологический, это ваша сексуальность. Оно использует вашу энергию, но ограничено биологией. Биология хочет от вас воспроизводства детей, но биология знает, что вы ненадежны, вы можете сбежать в любой момент...
Поэтому у биологии есть свои собственные методы сохранять непрерыв¬ность потока жизни. Если бы не было удовольствия в сексуальных пережи¬ваниях, не думаю, что какой-либо мужчина или какая-либо женщина произ¬водили бы детей; тогда все это выглядело бы весьма глупо — какая-то странная гимнастика. Все женщины осознают это, лишь мужчины не осозна¬ют. Во время любовных отношений женщины стремятся потушить свет, а мужчины — зажечь. Странно было бы видеть женщину, держащую глаза открытыми во время любовных отношений; она закрывает глаза — пусть этот идиот делает все, что хочет. Если бы только не было удовольствия... Это трюк и стратегия биологии, как давать шоколадку ребенку; небольшое удовольствие — и вы перетерпите гимнастику. Но постепенно вы так привыкаете к шоколаду...
Центр выше удовольствия — это первая чакра, которая иногда — очень редко — переживается случайно. Люди не знают всей науки Тантры, иначе каждый смог бы почувствовать первый центр очень легко. Незначительное удовольствие от занятий любовью не приведет вас к первому центру, вот если бы ваше любовное занятие привело к оргазмическому взрыву... Но люди так спешат в любовных делах!
Эта спешка в любовных отношениях — побочный продукт вашего религиозного воспитания, ибо они осуждали секс. Им не удалось уничтожить его, но они определенно преуспели в его урезании. Им не удалось уничто¬жить его полностью, но они отравили его. Поэтому даже когда у влюбленных любовные отношения, оба чувствуют стыд, словно заняты чем-то уродливым — чем быстрей это закончится, тем лучше!
Для биологических целей этого вполне достаточно — биология не интересуется вашим оргазмическим переживанием. Но если вы сумеете продлить процесс любовных отношений, если вы сможете сделать это медитацией — тихой, прекрасной, — если сделаете это чем-то священным... Прежде чем заняться любовью, примите ванну, а когда будете входить в вашу спальню, входите с тем же чувством, с которым входят в храм. Это храм любви, однако, в храме любви люди дерутся, ссорятся, придираются, швыряют подушки друг в друга, вопят, визжат... разрушают всю атмосферу.
Вы должны возжигать фимиам, должны включать какую-либо красивую музыку, должны танцевать. Не нужно спешить заняться любовью — это должно стать кульминацией всей вашей игры. Вам нужно вместе медитиро¬вать, вам нужно вместе молчать, вам нужно вместе танцевать. В этом танце, в этом единении, в этом пении с фимиамом вы должны создать в вашей спальне храм — и только тогда...
Вы не должны пытаться вступить в любовные отношения, пусть это происходит спонтанно, само собой. И если это не происходит, не нужно беспокоиться — вы наслаждались медитацией, вы наслаждались танцем, вы наслаждались музыкой. Это было замечательное переживание, оставьте его таким, каким оно было.
Ваша любовь не должна быть действием, она должна быть спонтанным феноменом, неожиданным для вас. Только в такой спонтанности любовь может стать оргазмической. И в тот миг, когда любовь становится оргазмической, вы достигли первой чакры, вы встретили первую сестру — которая гораздо более прекрасна, чем удовольствие.
Первые три чакры эгоистичны: первая — это бессознательное оргазмическое удовольствие; вторая — полусознательное, полуспящее; третья — полностью сознательное оргазмическое удовольствие. В третьей ваша любовь и ваша медитация встречаются.
Следующие три... Четвертая — это сердечный центр. Только в четвер¬той начинается новый мир — мир любви. Ниже четвертой было только утончение сексуальной энергии, в четвертой вы превосходите секс пол¬ностью. Больше нет утончения, вы вошли в новый вид энергии, качественно отличный от секса. Это та же самая энергия, но столь очищенная, что само это утончение делает ее совершенно новым феноменом.
В четвертом центре, когда вы входите в любовь, вы чувствуете это, но не можете выразить. Это настолько ново... у вас не находится никаких слов. Это настолько неведомо и внезапно, что время останавливается, ум останав¬ливается. Вы оказываетесь в тишине, о которой никогда прежде и не мечтали. С пятым центром выразительность приходит в существо: любовь стано¬вится творчеством. Она может выразиться разными способами у разных людей — она может стать музыкой, она может стать поэзией, она может стать скульптурой, она может стать танцем — возможности безграничны. Но одно определенно: когда вы в пятом центре, любовь становится творческой. Ниже пятого центра любовь была только производительной — произво¬дящей детей. В пятом центре она становится творческой; вы творите новый вид детей. Для поэта его поэзия — это его ребенок; для музыканта его музыка — это его ребенок. В пятом центре каждый становится матерью, чревом.
Эти два центра, четвертый и пятый, сосредоточены на ином. Первые три были сосредоточены на вашем собственном «я» — вот отчего секс никогда не осуществляется, секс всегда ссора, борьба. Он создает интимных врагов, а не друзей, поскольку оба партнера эгоистичны. Они желают получить все больше и больше удовольствия от другого. Обоим недостает, никто не готов отдавать.
Четвертый и пятый изменяют направление, происходит переход от получения к отдаче. Поэтому в любви нет ссор, нет ревности, нет борьбы. Она дает свободу. Она созидательна, она творит нечто прекрасное для другого, для возлюбленного — будь то живопись, или музыка, или прекрасный сад, но центром является возлюбленный. Это не ради своего собственного удоволь¬ствия, это ради счастья и удовольствия другого. Если другой счастлив, счастливы и вы.
С шестым центром ваша энергия входит опять в новое переживание. В Тантре это называется «открытие третьего глаза». Это всего лишь символ. Он означает, что вы теперь достигли ясности видения, вы можете видеть без всякой помехи; на ваших глазах больше нет никаких штор, ничто не препятствует вашему видению. Вы можете видеть без всякого проектирования, вы можете видеть вещи как они есть — в их истине, в их красоте; не так, как вы проектировали что-то. Но до этого центра проектирует каждый.
Разумеется, есть люди, которые не смогут наслаждаться классической музыкой, потому что они не были обучены и проектированию. Они могут наслаждаться только новой современной западной музыкой, которая для настоящего музыканта всего лишь безумный шум, вид невроза. Люди прыгают и вопят, от Битлз и до Токинг Хэдс — все это безумие, это не музыка... Но для наслаждения классической музыкой вам требуется опреде¬ленная дисциплина.
Если же вы хотите насладиться музыкой ветра, проходящего сквозь сосны, вам потребуется ясность и молчание; вы не ожидаете ничего, не проектируете ничего.
С раскрытием третьего глаза вы больше не отделены от другого. В первых трех центрах вы были эгоистичны, сосредоточены на себе; с двумя другими центрами вы были ориентированы на другого. С шестым вы становитесь едиными с другим — больше нет разделения. Любящие начинают чувствовать свойство синхронизации. Их сердца бьются в одном и том же ритме, они начинают понимать друг друга без единого слова.
С седьмым, который является высшим при восхождении человека в теле, он называется сахасрара, седьмой центр вашего существа, — вы становитесь едиными со всей Вселенной. Сперва вы становитесь едиными со своим возлюбленным, в шестом центре; в седьмом вы становитесь едиными с оконча¬тельным, с целым.
Это и есть семь сестер, о которых упоминает Халиль Джебран; и это весь спектр духовного роста.
Разве не слыхали вы о человеке, который искал в земле коренья, а нашел сокровище?
Это древняя поговорка Ливана. Человек копал коренья; он был таким голодным, что не мог позволить себе даже купить фрукты, поэтому он искал коренья для еды. Но нашел сокровище. Ссылаясь на это, он говорит: «Мы начали с копания кореньев — удовольствия; но если вы продолжаете копать, то можете найти несметные сокровища».
Это факт, установленный всеми мистиками Востока: с седьмым вы становитесь абсолютно свободными от всех тюрем, от всех мыслей, от всех религий, от всех идеологий; с седьмым - ваша клетка исчезает.
Теперь вы можете дышать в открытом небе, можете лететь к звездам.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



14
КАПЛЯ НЕ МОЖЕТ ОСКОРБИТЬ ОКЕАН

5 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

И есть среди вас старцы, которые вспоминают удовольствия с сожалением, как ошибки, совершенные в опьянении.
Но сожаление — это помрачение ума, а не наказание для него. Им стоило бы вспоминать об удовольствиях с благодарностью, как о летнем урожае.
Но если их утешает сожаление, пусть они утешатся.
И есть среди вас те, кто не столь молоды, чтобы искать, и не столь стары, чтобы вспоминать.
Б своем страхе перед поиском и воспоминанием они сторонятся всех наслаждений, дабы не пренебречь духом и не оскорбить его.
Но даже их воздержание приносит им удовольствие.
Так и они находят сокровище, хотя дрожащими руками ищут в земле коренья.
Но скажите мне, кто может оскорбить дух? Разве оскорбит соловей тишину ночи или светляк — звезды? Разве ваше пламя и ваш дым отяготят ветер? Или вы думаете, что дух — это тихая заводь, которую можно всколыхнуть посохом?
Нередко, отказывая себе в удовольствии, вы лишь откладываете желание в тайники своего естества.
Кто знает, быть может то, что упущено сегодня, ждет завтрашнего дня?
Даже ваше тело знает, что ему завещано, знает, в чем оно нуждается по праву, и его не обманешь.
А тело ваше — арфа вашей души.
И вы вольны извлечь из нее нежную музыку или нестройные звуки.
И сейчас вы вопрошаете в своем сердце: «Как различить нам, что есть благо в удовольствии и что не есть благо?»
Пойдите в свои поля и сады, и вы узнаете, что для пчелы собирать нектар с цветка — удовольствие.
Но и для цветка удовольствие — давать нектар пчеле.
Ибо для пчелы цветок — источник жизни,
А для цветка пчела — вестник любви.
И для обоих — пчелы и цветка — приносить и получать удовольствие — это и потребность, и экстаз.
Народ Орфалеса, уподобься в своих удовольствиях цветам и пчелам.

Человек очень странное существо. Он не был задуман таким, но его всеми способами принуждали быть неестественным — в этом источник его странности. Он стал чужим не только для других, он стал чужим также и себе самому, потому что все, что против природы, то и против себя самого... Вы не что иное, как песня природы, как поющие птицы и деревья, стоящие в молчании.
Кроме человека, в едином сущем все спокойно, прекрасно, без всякого разделения на высшее и низшее — нет дерева святого или грешного. Но человек пришел в такой разлад, что его жизнь стала не радостью, а бременем, которое он должен как-то нести от колыбели к могиле.
Здесь очень тонкая логика: сперва священники всех религий натравили вас против себя самого, заставили вас быть против жизни, и когда вы стали несчастны, они пришли через заднюю дверь — утешать вас. А потом они стали посредниками между вами и Богом.
Я слыхал о двух братьях, которые были деловыми партнерами — так действуют и священники. Первый брат обычно шел в город ночью, в темноте, когда все спали, и обмазывал людям окна, двери и стены дегтем. Утром, когда люди видели это, они не могли поверить в то, что произошло: весь город стал безобразным.
Но внезапно, пока они дивились, кто бы мог натворить такое, они слышали, как другой брат говорит, что если есть желающие очистить свои окна или двери, он располагает всем необходимым для этого — так он чистил и зарабатывал деньги. Пока он чистил и зарабатывал деньги, второй брат перебирался в другой город. Таким образом они провернули массу дел.
Но это не бизнес. Это заговор.
Это и есть то, что священники проделали с человеком.
Сначала они делают вас больными, а потом приходят как ваши спаси¬тели. Сначала они раздавливают вас до недочеловеческого существа — униженного, недостойного, отверженного, осужденного, — а потом они приходят со словами: «Не бойтесь, если вы последуете за нами, все ваше страдание исчезнет; если вы послушаете нас, мы договоримся с Богом, и Он вас примет в раю — с великими наградами».
Этот заговор длится с самого начала. Он становится огромным бизнесом: почти каждый является клиентом, покупателем какой-то разновидности духовенства — индуистской, христианской, буддийской, джайнистской, му¬сульманской — но основной бизнес один и тот же. А соперничество между
религиями можно понять просто как соперничество лавочников, которые торгуют одним и тем же товаром.
Каждая религия старается доказать, что ее товар лучше, чем чей-то еще. Их Иисус говорит: «Те, кто следуют мне, войдут в царство Божье, а те, кто не следуют мне, попадут в вечный ад». Но то же самое верно насчет всех религий. Разными способами, на разных языках, послание такое: только мы можем спасти вас.
Я считаю самым странным феноменом, что миллионы людей не разгля¬дели, кто сделал их столь виновными, что их надо спасать от вины? Кто сделал вас столь самоосуждающими, что кому-то надо учить вас, как отбросить это? Кто искалечил вас? Тот же источник, который калечил вас, приходит учить вас, как ходить, как бегать, — это одни и те же люди.
Они боролись между собой — не за какой-нибудь фундаментальный вопрос жизни, а просто за количество покупателей. Каждая религия хочет, чтобы все человечество принадлежало ей. Это большой бизнес.
Я слышал, что евреи так и не смогли простить себе того, что они распяли Иисуса — который родился евреем, жил евреем, умер евреем. Евреи очень разумные люди — они не простили себе даже спустя две тысячи лет потому что, распяв Иисуса, они потеряли величайший бизнес, который предлагал этот бедный парень. Сейчас христианство — величайшая религия; величайшая официальная фирма, которая торгует невидимым товаром. А бизнес, который имеет дело с невидимым товаром, никогда не обанкротится.
Один человек из Нью-Йорка заявил — поместил рекламу, — что он нашел секрет изготавливать шпильки-невидимки для волос женщин. Естест¬венно, огромная толпа все время стремилась в его магазин, а он вручал им красивые свертки. Они распечатывали свертки и, конечно, внутри не было ничего. Как же вы можете увидеть невидимые шпильки?
Только одна женщина оказалась немного подозрительной. Она спросила продавца: «Вы уверены, что шпильки-невидимки в коробке?»
Тот сказал: «На ваш вопрос, мадам, я отвечу: у нас был запас на три недели, но дело идет, и поэтому мы прекратили производство. Какой смысл? — раскупаются и пустые коробки, зачем еще делать шпильки-невидимки для волос?»
Религия продавала вам невидимые вещи: Бога, который есть просто обман, — а один обман приводит к другому: молитва, священник, храм, синагога, церковь, Священная Библия, Гита, Коран... бизнес продолжается и продолжается. Священники захватывают ребенка с самой колыбели — они не теряют ни единого мгновения. И они продолжают эксплуатировать его, даже когда он умрет. Тогда от его имени они эксплуатируют его родствен¬ников — после смерти должны быть проведены ритуалы.
Индуизм, возможно, гораздо умнее, чем любая другая религия, — очевидно, это старейшая религия в мире. Вас продолжают эксплуатировать не только когда кто-то умирает, вас продолжают эксплуатировать, ради всех людей, которые умерли — ваш отец, ваши предки. Каждый год для них, должен быть проведен определенный ритуал. И, разумеется, священнику нужно заплатить за это.
Священники придумали выдающиеся стратегии. Одна из них — это покаяние, и сегодняшние утверждения Халиля Джебрана обсуждают эту уродливую идею — покаяние.
И есть среди вас старцы, которые вспоминают удовольствия с сожалением, как ошибки, совершенные в опьянении.
У старших, когда они были молоды, хватало мужества бороться со всеми антижизненными принуждениями. Они жили своей жизнью, насколько это возможно, в согласии с природой — они наслаждались, смеялись, любили, плясали.
Но в преклонном возрасте смерть становится самой важной проблемой. Теперь они пугаются всех тех дней удовольствия, теперь они припоминают то, что священники втолковывали им: «Не совершайте этих грехов, иначе вы будете страдать». Теперь смерть может произойти в любой момент, а они не обрели никакой добродетели для награды; в их руках только так называемые воспоминания грехов, которые они наделали. Они сожалеют, они раскаива¬ются, они исповедуются священнику: «Попроси Бога простить нас; мы не осознавали, мы жалеем, что не послушали тебя».
Каждая религия создавала свою собственную стратегию.
Всего несколько дней назад католический Папа объявил: «Нельзя исповедоваться непосредственно Богу. Один из величайших грехов — испо¬ведоваться непосредственно Богу. Вы должны исповедоваться католическому священнику. Он посредник, он и передаст послание Богу».
Здесь видна незамысловатая хитрость. Как может человек не быть прямо соединенным с источником жизни? Он уже соединен, как иначе вы могли бы оставаться в живых? Кто дышит в вас, как не Бог? Под «Богом» я подразумеваю всеобщность жизни. Кто бьется в вашем сердце? Кто поет в вас, кто любит в вас, кто танцует в вас? Вы непрерывно в контакте с источником жизни, вы погружены в него — посредник не нужен вовсе.
Но католический Папа понимает, что если люди начнут исповедоваться Богу непосредственно, то миллионы католических священников станут без¬работными. И они не только станут безработными, если люди не будут исповедоваться им, — они потеряют свою власть над людьми.
Величайшая власть на свете у того, перед кем люди раскрывают себя, особенно если они не хотят обнародовать то, что считается злом, грехом.
Когда вы исповедались перед священником, вы не сможете оставить католи¬ческую церковь, вы будете всегда бояться — священник может разоблачить вас перед публикой. Так что здесь очень глубокое психологическое рабство. И это очень удобно, потому что священник назначит вам какое-то наказание: он попросит вас положить в ящик для пожертвований десять долларов, двадцать долларов, тридцать долларов — согласно серьезности вашего греха. Есть такая история. Рабби и епископ были большими друзьями, они обычно вместе ходили в кино, на ипподром. Весь город удивлялся: «Один — рабби, еврей; другой — епископ, а у них такая большая дружба!» В воскресенье рабби подошел к церкви, и ему сказали: «Епископ, наверное, не сможет пойти с вами играть в гольф, много людей ожидает исповеди; он в исповедальне». Рабби вошел в исповедальню и сказал: «Быстрее закан¬чивай».
Тот ответил: «Я стараюсь изо всех сил, но, похоже, за эту неделю слишком много грехов натворили в городе — очередь все еще большая, а к игре мне еще надо переодеться».
Рабби сказал: «Дай-ка я погляжу, как ты это делаешь, я ведь не знаком с исповедью. Всего один или два примера, а потом ступай и переодевайся — никто не узнает», — исповедальня устроена таким образом: небольшое окошко, за которым исповедующийся, а священник сидит с другой стороны стенки и слушает оттуда. Рабби сказал: «Я займусь этим, иди». Он прослушал две-три исповеди, и епископ ушел. Вошел мужчина и сказал: «Отец, я очень сожалею, но я опять изнаси¬ловал женщину». Рабби растерялся: что сказать? Он никогда не занимался этим прежде, он не был подготовлен профессионально. Но все же он слышал две-три исповеди, и он сказал: «Двадцать долларов».
Мужчина сказал: «Это слишком много, ведь когда я прошлый раз кого-то изнасиловал, вы попросили всего десять долларов».
Но рабби есть рабби. Он сказал: «Не волнуйся — десять долларов это аванс. Можешь насиловать еще раз и не приходить исповедоваться. Только выкладывай двадцать долларов». Еврей понимает бизнес.
Сначала религии заставили людей почувствовать вину за все удоволь¬ствия. Когда вы молоды, вы можете не слушать; наверное, жизненная энергия столь сильна, что, даже если все проповедники будут кричать с крыш, жизнь все равно увлечет вас на свой собственный путь. Жизнь не верит ни в какую религию. Жизнь сама себе религия. Она не слушает никого.
Она знает свой путь, свою потребность, свое желание. Она знает, куда двигаться. Ей не требуется никакого руководства, потому что всякое руководство — это заблуждение.
Никогда не говорите реке: «Ты движешься неверной дорогой, я покажу тебе короткую и добродетельную. Ты слишком сильно наслаждаешься горами, долинами, лесами и песнями деревьев и цветов — это непростительно. Я покажу тебе правильный путь — путь через пустыню».
Но реки не слушают священника, они продолжают петь свою песню в диковинных горах и девственных лесах. Без всякого проводника и без всякой карты, без всякого проповедника, без всякой церкви они достигают океана — просто и естественно.
Если следовать жизни без всякой задержки, без всякого колебания, всем сердцем — это поведет вас к божественному источнику всего. Священник не понадобится.
Папа говорит: «Без священника вы не должны общаться, вы не должны исповедоваться Богу; это грех».
Я говорю вам, что Папа величайший грешник, если сказал такое. Он пытается разъединить вас с Богом и соединить вас с агентом, священником. Те доллары, что забраны в наказание, никогда не достигнут Бога; и что Богу делать с долларами? Там нет торгового центра. Я заглядывал во все писания мира, но там даже не упоминается о существовании торгового центра или кинотеатра. Что Богу делать с этими долларами?
Те доллары идут в карман священников — не все, лишь комиссионные; большая часть идет к Папе, в Ватикан. Это бизнес, чистый бизнес — эксплуатация, замаскированная под религию. Но у всех религий разные способы.
Я часто выступал в Аллахабадском университете. Аллахабад — это одно из священных мест индуистов, и там вы найдете индуистских священников — самых уродливых в мире эксплуататоров. А поскольку они обязаны соблюдать безбрачие, происходит психологический феномен: тот, кто пыта¬ется соблюдать безбрачие, начинает есть слишком много, в качестве замены. Поэтому они толстые и уродливые. Я всегда считал, что точно так же, как бывают конкурсы красоты, должны быть и конкурсы уродства; и я абсолютно уверен, что индуистский священник выиграл бы мировой приз.
От самой железнодорожной станции, как только вы сходите, священник начинает хватать вас. Точно как таксисты: «Иди ко мне в такси, оно самое лучшее», — те священники стараются: «Заходи в мой дом», — у них есть гостиница, где останавливаются их клиенты. Они должны будут платить священнику, потому что тот будет провожать их к священной реке Ганг для омовения, будет декламировать мантры из Вед, иначе ваши грехи не отмоются.
Случилось так, что один человек пришел к Рамакришне и спросил: «Я состарился и весьма сожалею, что растратил свою жизнь, наслаждаясь мирскими удовольствиями, никогда не слушая святых. Теперь уже не осталось времени для практики и дисциплины добродетели. Но наши великие мудрецы обнаружили кратчайший путь для людей вроде меня: я еду к Гангу». А Ганг протекал как раз за храмом Рамакришны, где они беседовали.
Рамакришна сказал: «Ты едешь к Гангу? Но Ганг течет прямо за храмом. Ты можешь делать сколько угодно омовений; можешь плавать, можешь стать рыбой и остаться в Ганге. Зачем тебе ехать к Гангу в Аллахабад?»
Тот ответил: «Потому что если священник не произнесет особые мантры, от Ганга не будет никакой помощи. Священник необходим как посредник».
Рамакришна был человеком очень простым. Он сказал: «Если ты должен ехать, значит, ты должен ехать. Запомни одно: ты видел огромные деревья, стоящие на берегу Ганга?»
Тот сказал: «Да, я видел их, но при чем здесь те деревья?» Рамакришна сказал: «Похоже, ты не знаешь... Это верно, что, когда священник декламирует мантры и ты омываешься, все твои грехи отмывают¬ся, но задумывался ли ты, куда они деваются?» Тот ответил: «Я никогда не думал над этим».
Рамакришна сказал: «Они просто выскакивают из тебя, садятся на деревья и ожидают, когда ты выйдешь. Сколько времени ты можешь оставаться в Ганге, и сколько может священник продолжать декламировать? Они просто наслаждаются этим; твои грехи наслаждаются и смеются над глупостью, потому что скоро ты пройдешь под теми деревьями и они прыгнут на тебя снова. Опасность еще и в том, что грехи других людей могут тоже спрыгнуть на тебя. У них есть выбор, и они могут перебраться с персоны, где они были, увидев такого замечательного парня, как ты... Твои грехи обязательно спрыгнут на тебя, а еще грехи других... Все эти деревья не стоят там просто так. Можешь идти, но оставайся в Ганге; ни за что не выходи из него».
Тот сказал: «Но это будет означать смерть». Рамакришна ответил: «Ничем не могу помочь». Каждая религия сначала создает идею вины внутри вас. Вины за что? За то, что вы полюбили женщину; за то, что вы полюбили мужчину? Что в этом неправильного? За то, что вы наслаждались прекрасной одеждой? Что в этом неправильно? Существование не против красоты, иначе оно не создавало бы такого разноцветного павлина. Существование не против красоты, иначе не было бы цветов, были бы только колючки.
Существование не против наслаждения. Поют птицы, вызывая своих возлюбленных, танцуют павлины, радуги появляются в небе, молчаливая музыка ночи и миллионы звезд... существование так безмерно прекрасно. Но религии говорят: «Ценить красоту, быть восприимчивым к красоте — это грех. Даже наслаждаться своей едой грех». Все они против чего угодно, приносящего вам удовольствие: «Однажды вы пожалеете об этом. Лучше жить жизнью пустыни, а не сада».
Это антижизненная позиция... Когда люди становятся старыми, слабыми, больными и смерть стучится в их дверь, они становятся жертвами таких идей. Показательны ваши старцы, которые вспоминают удовольствия с сожа¬лением, как ошибки, совершенные в опьянении. Вот полнейшая глупость! Те удовольствия — дары существования для вас, но вместо благодарности вы раскаиваетесь; вместо того, чтобы быть благодарными, вы испытываете сожаление.
Религии разрушили человеческие души так сильно, что человеку никог¬да не обрести достоинства, пока все религии не окажутся в музеях. Им нет места в жизни.
Халиль Джебран говорит:
Но сожаление — это помрачение ума, а не наказание для него.
Оно не делает вас целомудренными, это просто облака в вашем уме, делающие вас несчастными. Что это за добродетель, которая не приносит вам танца, улыбки, а только помрачает ваш ум? Вы наполнены всевозмож¬ным священным навозом, потому и сожаление.
Люди умирают сожалея — несчастные, напуганные, виноватые, греш¬ные. Они упускают красоту смерти, молчание смерти, глубину смерти. Они упускают высочайшую кульминацию жизни.
Смерть — это не конец.
Это истинное крещендо жизни.
Они упустили свою жизнь, потому что никогда не жили в полноте. Все религии не давали им жить полноценно. Они всегда были жаждущими и голодными, потому что их чаши никогда не наполнялись, никогда не переполнялись. Капля воды жажды не утолит, будет только хуже — вы почувствуете большую жажду. Под злосчастным влиянием религий человек становится почти скелетом, теряя свое достоинство, свою красоту, свою отвагу, свою смелость — полное недоразумение — и умирает со слезами, а не с улыбкой на устах.
Полезно понаблюдать за умирающим. Посмотрите на лицо человека — сияет ли оно радостью? Это покажет, что он жил своей жизнью, он не волновался насчет всех этих идиотских идей — не относящихся к жизни, противных жизни. Все, что противно жизни, противно и Богу, потому что жизнь и Бог — это просто разные названия одного и того же источника. Но редко вы найдете человека, умирающего с сияющим лицом. Вы увидите несчастного, грешника: все всплыло, и страх наказания, ада написан на лице.
Я никогда не видел ничего более преступного, чем учения религий... они убийственны. И весь их успех зависит от убивания вас постепенным уничтожением вашей отваги жить, запугиванием вас перед неведомым.


 

Халиль Джебран говорит:
Им стоило бы вспоминать об удовольствиях с благодарностью... а не с сожалением.
Это была замечательная жизнь — столько сладких воспоминаний любви, дружбы, музыки, поэзии, живописи, созидания. Такая замечательная жизнь, — которой вы не просили, свободный дар, — и вы умираете с сожалением?
Вы должны умирать с благодарностью.
Все, что было, сделало вас зрелым, центрированным, обосновавшимся, сделало вас осуществленным, удовлетворенным, привело вас к величайшим пикам и глубинам. Вы познали красоту тьмы, и вы познали красоту света.
Даже если и были ошибки, сожалеть нечего — вы были новы в мире, вы были ребенком в мире. Много раз вы падали, но каждое падение укрепляло ваши ноги, с каждым падением вы падали все меньше. Каждое падение было огромным уроком, оно создавало сострадание в вас.
Поэтому при падении кого-то другого вы не осуждаете его; вы знаете, что он такой же человек, как и вы, и не имеете никакого суждения об этом. Учатся только через ошибки; если кто-либо уверен, что не совершает никаких ошибок, он не учится ничему в жизни.
Он приходит пустым, он уходит пустым.
Я слышал историю. В праздник на курорте в Калифорнии, превосходный лимузин остановился перед отелем. Вышла женщина и попросила управляю¬щего: «Немедленно пришлите четырех человек, моего сына нужно доставить в заказанный номер».
Управляющий, разумеется, подумал, что сын, должно быть, калека. Он прислал четверых крепких мужчин, потому что заметил, что сын был очень толстым. Однако служащие обнаружили, что у того идеальные ноги. Зачем его надо переносить, как труп? Сам управляющий изумился: прекрасный парень, не больше двенадцати лет, и такой толстый. Управляющий спросил женщину, мать ребенка: «Зачем это... он болен? В чем дело, зачем его переносить? Он не может пройти всего несколько шагов?»
Она сказала: «Мы в состоянии позволить себе это. Ходьба для тех, кто беден, а мой сын никогда не будет ходить: его всегда переносят слуги».
Вы думаете, этот сын будет когда-нибудь жить, если ему не дают ходить из-за того, что мать в состоянии позволить себе слуг? Если он не может ходить, можете ли вы предположить, что он когда-нибудь будет танцевать? Это слугам можно танцевать. Будет он когда-нибудь любить? — слуги будут делать это.
Любовь — великое испытание. Нужно помнить, что ни одно человечес¬кое существо, мужчина или женщина, никогда не умерло во время любовных отношений. Никакого сердечного приступа... Люди умирали во всевозможных ситуациях, но никогда во время любовных отношений, потому что во время любовных отношений их жизнь приходит к своей кульминации. Умирать не время, время жить и пить этот сок. Человек никогда не умирал от сердечного приступа во время любовных отношений — это самый надежный способ выжить. Наиболее опасное место — это ваша кровать: девяносто девять процентов людей умирают в кровати, помните об этом! Когда все уйдут, спускайтесь на пол, если не хотите умирать.
Им стоило бы вспоминать об удовольствиях с благодарностью, как о летнем урожае.
Жизнь должна быть севом зерен — удовольствия, песен, — и жизнь должна быть летним урожаем. Подлинный человек — это тот, кто жил полноценно, не обеспокоенный всевозможными идиотами — христианами, индуистами, мусульманами... Они мертвы, и они против того, чтобы жили вы. Они поглупели и завидуют, что вы можете жить и наслаждаться. Поэтому все то, чему обучают в каждом храме, каждой синагоге, каждой церкви, — противно жизни, противно любви, противно наслаждению, противно удоволь¬ствию. Но что остается тогда, просто быть несчастным?
Если вы остаетесь несчастными, то, естественно, ваша смерть будет тьмой. Но если вы прожили свою жизнь в полноте — с радостью, всеми ее подъемами и спадами, всеми ее слезами и смехом, — ваша смерть будет красотой, открытием двери к большей жизни, уровнем выше, к большему сознанию.
Но если их утешает сожаление, пусть они утешатся.
Есть столько несчастных людей — фактически, они в большинстве — и они не потерпят никого, кто не является несчастным...
Почему весь мир против меня? Я не навредил никому, я не совершил никакого преступления. Это беспрецедентно, что весь мир, все религии, все нации, все политики против человека, который совершенно невинен. Но я знаю причину, почему они против меня: они несчастны, а я учу вас быть счастливыми.
Они жили в унынии — уныние стало их второй натурой — а я учу вас жить полно, интенсивно и тотально. Тогда даже ваши слезы будут частью вашего смеха. Тогда ваши темные ночи тоже станут только моментами расслабления и мира, и лоном для нового дня, новой зари.
Мое учение за жизнь, а все учения в мире против жизни — вот их проблема. С этим они не могут спорить.
Халиль Джебран говорит: Но если их утешает сожаление, пусть они утешатся. Это их дело. Выскажите истину и оставьте это им, не нарушайте даже их страдание. Возможно, в глубине они наслаждаются своим страда¬нием.
В психологии хорошо установлен факт, что люди наслаждаются страда¬нием, поскольку оно вызывает сочувствие. Когда вы несчастны, все сочувс¬твуют вам, все утешают вас. Когда же вы счастливы, никто не приходит к вам утешать вас, сочувствовать вам — это было бы абсурдно. Здесь очень хитрая игра: вы несчастны — и кто-то сочувствует вам, вы наслаждаетесь сочувствием, но лишь потому, что упустили любовь.
Сочувствие — жалкая замена для любви, очень скудная. Вы не знаете любви. Вы считаете сочувствие очень любящим отношением, и поэтому наслаждаетесь сочувствием; а сочувствующий наслаждается, глядя на ваше горе. Он становится выше вас; он выражает сочувствие, а не получает его — он в лучшем положении. Когда ваш дом горит, целый город соберется посочувствовать вам, чувствуя в глубине счастье, что их дома не горят.
Мой дед умер. В моей семье он был самым старым, а я был самым молодым, но по странному совпадению мы были большими друзьями, а все находящиеся между нами были против нас обоих. Они были против меня, они говорили: «Ты что водишь старого человека в кино? Это неприлично в его возрасте». А когда в город прибыла великая танцовщица, и я повел моего деда, вся семья до того рассердилась, что, когда мы вернулись домой, они не открывали двери.
Я закричал им: «В чем дело? Если вы не откроете двери, я разбужу всех соседей». Они знали, что если я говорю что-то, я сделаю, и поэтому сразу открыли двери. Они сказали: «Ты испорченный, но мы никогда не думали, что маленький ребенок может испортить старейшего человека семьи. Та женщина — проститутка!»
Я сказал: «Мы не ходили ни к какой проститутке, мы ходили посмотреть замечательную танцовщицу. Может, она и проститутка в ваших глазах, но мы не лезем в ее личную жизнь, это ее дело. Мы ходили смотреть на ее танец. Она танцует так прекрасно, что я не мог позволить себе не повести моего деда — он мой друг».
Как только в город приходил святой, он брал меня и говорил: «Устрой из него хорошее посмешище. Задай такой вопрос, чтобы он не смог ответить. Не бойся, я с тобой». Так что я обычно вставал посреди собрания, а мой дед стоял около меня со своим большим посохом и поэтому никто не мешал мне.
Они знали: «Этот величавый старик к тому же и опасен».
Постепенно святые перестали приходить, потому что у них не было ответов ни на какие реальные вопросы — простые незначительные вопросы, но ответов у них не было.
Когда он умер, я сидел... Было прекрасное зимнее утро, солнце уже взошло. Я просто сидел у двери, потому что все домашние окружили старика. Один из моих дядей спросил: «Это странно: твой большой друг умер, а ты сидишь во дворе, наслаждаясь утренним солнцем».
Я сказал: «Когда он был жив, никто из вас не сидел с ним, кроме меня. Я просто даю вам шанс, которого никогда больше не будет. Но вы можете сидеть лишь рядом с мертвым, не рядом с живым».
Пришли соседи сочувствовать, утешать — сперва они встретили меня, потому что я сидел во дворе, и начали плакать; слезы катились по их лицам. Я сказал: «Не притворяйтесь», — они были очень сильно шокированы, — «Эти слезы — крокодиловы слезы, потому что я никогда не видел вас у старика, когда он был жив. Он был львом, он мог сделать завтрак из вас. Но теперь, когда он умер...»
Но он жил столь полно, что и его смерть была прекрасной. В последний момент он позвал меня, взял мою руку в свою и сказал: «Я жил полноценно и ни о чем не жалею. Запомни это: никогда никого не слушай, прислушайся к своему собственному сердцу».
Поэтому я сказал соседям: «Не нужно рыдать о человеке, который жил так счастливо, так прекрасно. Когда умрет ваш дед, можете рыдать — и запомните, я не приду даже утешить вас».
Они не могли понять, о чем я говорю, и тогда кто-то из моей семьи затащил их внутрь: «Не разговаривайте с ним». Они сказали: «Он наговорил нам оскорблений, что наши слезы — это крокодиловы слезы».
Войдя следом, я сказал: «Радуйтесь тому, что ваш дед еще жив, утешайтесь этим — я же вижу, как наслаждается ваше сердце, что у кого-то другого умер дед. Ваш дед жив, но я хочу сказать вам, что ваш дед был мертвым всю свою жизнь!»
Они сказали: «С тобой мы не желаем разговаривать».
Я сказал: «Не важно. Я хотел прояснить вам, что все это утешение и сочувствие — для тех, кто упустил жизнь, кто упустил любовь, кто не жил согласно своим собственным устремлениям».
Мой дед был простым человеком, его не осквернили, не развратили священники. Его смерть была так же прекрасна, как его жизнь.
Халиль Джебран говорит: Но если их утешает сожаление... если они чувствуют какое-то утешение в сожалении — может, они считают, что сожалением, раскаянием они будут прощены — тогда... пусть они утешат¬ся. Но они совершенно упустили возможность, которая давалась им приро¬дой. Они пришли с пустыми руками, и они ушли с пустыми руками.
И есть среди вас те, кто не столь молоды, чтобы искать, и не столь стары, чтобы вспоминать...
Люди среднего возраста — это не молодежь, вибрирующая энергией, переполненная жизнью, ищущая и исследующая новые пути к все большему и большему удовольствию и, в конечном счете, блаженству. Если вы не слишком молоды, чтобы искать, и не слишком стары, чтобы вспоминать... Старому человеку некуда больше деваться — он просто вспоминает, сожале¬ет. Жизнь выскользнула у него из рук, и нет возврата; нет возможности получить эту жизнь снова.
В своем страхе перед поиском и воспоминанием они сторонятся всех наслаждений...
Эти люди среднего возраста в определенного рода заточении. Они не столь молоды, чтобы искать, и не столь стары, чтобы сожалеть. Они зависли между — ни то, ни се. Они не могут идти дорогой молодых, и не могут идти дорогой стариков. Они в постоянном конфликте и разладе — какая-то часть их хочет быть молодой, а какая-то часть — старой. Они живут в мучениях.
Хочу напомнить вам, что большинство сердечных приступов происходит приблизительно в сорокадвухлетнем возрасте — годом раньше или годом позже. Юность ушла, старость не наступила, и напряжение слишком велико. Сердечный приступ в этом возрасте в действительности не физическая вещь. Разумеется, это выражается как физический симптом, но в источнике это психологично.
Человек среднего возраста живет самой трудной жизнью. Он похож на мост — ни на этой стороне, ни на другой стороне. Он не может сойтись с теми, кто еще танцует, и он не может сойтись с теми, кто молится и исповедуется в церквах, храмах, мечетях. Он действительно потерян; он не знает, что делать, куда идти.
И так происходит только потому, что он не прожил свою юность тотально.
Если вы прожили свою юность полноценно, вы будете оставаться молодым до самого последнего дыхания своей жизни. Ваше тело может стариться, но ваша свежесть и молодость будет оставаться прежней.
Индуисты очень гордятся тем, что в их времяисчислении начало было лучшим веком — сатьяюга, век истины, — и хвастают тем, что никто не умирал молодым.
Разговаривая с индуистским святым, я сказал: «Не хвастайте этим, тут нечем хвастать. Я вижу в этом другое значение, и мое видение поддержано неопровержимым доказательством, найденным наукой. Чем дальше назад пойти... найдены скелеты людей, умерших где-то в сорокалетнем возрасте, и не нашли ни одного скелета человека, прожившего больше сорока лет; так что не хвастайте этим — вы не знаете реальности. Реальность такова, что в вашей сатьяюге люди старились обычно, около тридцати пяти, а умирали около сорока — естественно, никто не умирал молодым».
По моему же представлению должно быть прямо противоположное: даже если вы умираете в возрасте девяноста или ста лет, вы должны умирать все еще молодыми. Ваша молодость — совершенно иной феномен, чем ваш возраст: возраст — это физическое, а молодость — ваш подход к жизни.
Если вы за жизнь, а не против жизни, вы будете оставаться молодыми в своем внутреннем мире — до самого последнего дыхания; не будет среднего возраста.
Средний возраст — это промежуток — промежуток, который больше похож на кошмар, потому что юность ушла, а старость еще не пришла. Вы не можете ни искать удовольствия — ни даже сожалеть: о чем сожалеть? Вы никогда не жили, и даже вопроса о сожалении не возникает. Поэтому человек чувствует крайнюю опустошенность между юностью и старостью. Этот промежуток ужасен — самое мучительное испытание жизни.
В своем страхе перед поиском и воспоминанием они сторонятся всех наслаждений...
Они не могут искать удовольствия, потому что неловко общаться с молодыми людьми, ходить на дискотеку и танцевать — человек среднего возраста не находит места; он не может и сесть со стариком, который полон только раскаянья. Его состояние действительно ужасно!
...они сторонятся всех наслаждений, дабы не пренебречь духом и не оскорбить его.
Они живут только в страхе, трепеща.
Но даже их воздержание приносит им удовольствие.
Есть психическое заболевание, называемое «мазохизм». Ни в одном древнем писании нет даже идеи об этом — не потому, что болезни не было тогда, этого было больше, чем теперь, — но у них было другое название для нее. Прежде они называли это «святостью». Мазохизм происходит от имени мужчины Мазоха, который постоянно бил себя, истязал. Если бы в этом не было какого-то удовольствия, зачем бы он занимался этим?
Есть также противоположное заболевание, которое уравновешивает мазохизм, — садизм. Оно тоже происходит от имени мужчины, де Сада. Садизм означает наслаждение мучением других. Кстати, если садист и мазохист поженятся, это будет лучшая пара в мире. Они будут абсолютно счастливы, потому что оба будут наслаждаться, один — мучаясь, другой — мучая. Если вы вступаете в брак, не спрашивайте совета у астролога, а идите к психоаналитику и установите, к какому классу вы относитесь. Если вы садист, тогда бракосочетание с садистом — несчастье; если вы мазохист, то бракосочетание с мазохистом означает, что вы будете страдать всю свою жизнь и никогда не получите никакого удовольствия. Установите, к какому классу вы относитесь — садистам или мазохистам, — и всегда вступайте в брак с противоположным, так же как мужчина женится на женщине.
Люди, которые все время раскаиваются в грехах, совершенных ими в юности спьяну... — понаблюдайте за их лицами: они наслаждаются этим.
Одна женщина исповедовалась в католической исповедальне. Священ¬ник уже устал от женщины, которая постоянно вдавалась в такие детали, что даже он сам начал ощущать сексуальное возбуждение. Она обычно начинала: «Отец, простите меня, я прелюбодействовала. Попросите Бога, чтобы Он простил меня». А потом она описывала в деталях, как это происходило, шаг за шагом. Первый раз это было еще ничего, потом второй раз... на третий раз это было уже слишком — ведь это были те же детали, тот же мужчина.
Священник спросил: «Если вы сожалеете так сильно, зачем же вы продолжаете прелюбодействовать с тем мужчиной?»
Она сказала: «Кто прелюбодействует с тем мужчиной? Это случилось лишь однажды, но само воспоминание приносит мне столько удовольствия. Это такое приятное воспоминание — а кому рассказать? Эта исповедь — единственная возможность... Я ожидаю семь дней, чтобы, когда наступит воскресенье, прийти опять, и войти во все детали, снова и снова». Священник сказал: «Послушайте, в первый раз деталей было не так много, во второй раз их стало больше, а в третий раз их стало еще больше».
Она ответила: «Когда вы чем-то наслаждаетесь, почему бы, не преуве¬личить?»
Мой собственный опыт восприятия людей, которые всегда говорят, что в юности сбились с пути, забыли Бога, не слушали советов мудрых, — один и тот же: я всегда видел их лица горящими. Они наслаждаются этим снова. Это не просто память, они переживают это снова. У них в уме есть две разные вещи. Сама память механистична: два плюс два четыре, это и есть память. Но при их воспоминании о любовных отношениях с женщиной или мужчиной я видел их возбужденными, с раскрасневшимися лицами, а их глаза вновь становились молодыми, блестящими. Это не сожаление, они пережи¬вают это.
Стало быть, даже в людском сожалении, раскаянии есть что-то, дающее им удовольствие, но оно скрыто под спудом. Внешне, на поверхности они стараются стать святыми, а в глубине души они наслаждаются тем, без чего жить не могут. Те дни прошли, та энергия ушла, но они могут, по крайней мере, пережить это. Но если бы они переживали это открыто, каждый осуждал бы их, и поэтому исповедь, покаяние, сожаление — хороший предлог. Таким способом исповедующийся наслаждается — и священник тоже.
Я слышал историю. Женщина описывала, как ее изнасиловали. Отец-священник знал, что это прекрасная женщина. Он сказал ей: «Это очень плохо, вам надо было сопротивляться; нужно было делать все, чтобы помешать этому».
Та сказала: «Я старалась, но не слишком — поэтому я и пришла на исповедь. В противном случае это был бы не мой грех — кто-то другой насиловал меня, и он должен был бы идти исповедоваться... Но пришла исповедоваться я — хоть я и старалась, моя попытка была неохотной; неосознанно я желала быть изнасилованной».
В этот момент священник — тоже обыкновенное человеческое существо, не просветленный Гаутама Будда — сказал: «Случай действительно серьез¬ный; пройдемте ко мне в комнату, сначала я хочу понять в точности то, что он делал».
Женщина сказала: «Он приказал мне раздеться».
Священник спросил: «Так вы раздевались?» Она сказала: «Я разделась». Священник сказал: «Это странно, ведь вы знали, что он собирается изнаси¬ловать вас...»
Та сказала: «Я никак не могла знать, что он собирается насиловать меня. Я подумала: может, какой-то медицинский осмотр или что-то в этом роде... Поэтому я разделась». Священник сказал: «Сделайте это, чтобы я увидел, как это было».
Она разделась. Священник поцеловал женщину и спросил: «Делал он это?» Женщина сказала: «Да, отец, но он делал больше».
Тут он принялся ласкать ее грудь и спросил: «Делал он так?» Она сказала: «Да, отец, но он делал больше».
Это было слишком. Отец уже трепетал; он совсем забыл Святую Библию, Бога, исповедь и занялся женщиной. Потом он спросил: «Тот негодяй делал и это тоже?»
Женщина сказала: «Да, отец, и он сделал кое-что еще». Тот сказал: «Еще что-то? — это невероятно. Что это за "кое-что еще"?»
Женщина сказал: «Отче, он наделил меня гонореей».
Но это именно то, что ваши священники делают во время ваших исповедей. Теперь отец жалеет об этом, да слишком поздно.
Так и они находят сокровище, хотя дрожащими руками ищут в земле коренья.
Но скажите мне, кто может оскорбить дух?
Он поднимает очень значительный вопрос.
Халиль Джебран говорит: Но скажите мне, кто может оскорбить дух?
Эти незначительные события, о которых вы сожалеете, не могут оскор¬бить источник жизни, потому что это сам источник жизни выражает себя через вас. Вы не ответственны. Сожалением вы придаете себе излишнюю важность, как будто это ваше деяние, — это не ваше деяние. Все, что вы делали, делалось через ваши естественные потребности, и если кто-нибудь и ответствен, так это сам источник жизни. Вам не нужно исповедоваться.
Исповедь — это не что иное, как новая декорация для эго: «Я делал так, а теперь я делаю другую вещь — я сожалею об этом».
Халиль Джебран говорит: нет способа оскорбить дух. Вы можете жить или естественно, радостно, или в страдании; но вы оскорбляете только себя, вы раните только себя. Вы не можете оскорбить дух, универсальный источник жизни, вы слишком малы. Капля не может оскорбить океан, что бы капля ни делала.
Нужно всегда помнить, что вы не можете оскорбить сущее, поэтому и нет нужды ни в каком сожалении, нет нужды чувствовать вину. Это сам универсальный дух выражает себя в разных формах. Не взваливайте ответственность на свои плечи, это эгоистическая точка зрения. Вот почему вы можете увидеть, что ваши святые все переполнены эго.
Разве оскорбит соловей тишину ночи?..
Когда соловей поет в ночи, разве ночная тишина оскорблена? Нет, вовсе нет — напротив, соловьиная песня делает тишину ночи глубже. До песни, и после песни... Вы можете почувствовать глубину, соловьиная песня была не нарушением, а подношением; она сделала тишину полнотой, а не просто пустой.
...или светляк — звезды?
Может ли светлячок оскорбить дух звезд? Надо ли ему исповедоваться, надо ли ходить в католическую церковь? Никто не оскорблен. На самом деле, светлячок приносит что-то от звезд — поближе к вам, поближе к вашему саду, к вашим розам и цветам, иногда даже в ваш дом... нечто от звезд в темноту вашей комнаты.
Он не оскорбляет звезды. Он вестник, нет проблемы — никакого сожаления. Это не конкуренция звездам, это просто внесение частички того же света, того же танца. Куда не смогут добраться звезды, доберется светлячок.
Разве ваше пламя и ваш дым отяготят ветер?
Не думаете ли вы, что ваше пламя, ваша юность, или ваш дым, ваша старость, смогут отяготить ветер?
Тогда что за необходимость каяться? Иисус был одержим покаянием, он повторяет это слово больше, чем любое другое: «Покайтесь, покайтесь...» — снова и снова.
Христианство — религия покаяния; следовательно — я утверждаю - это низшая религия в сравнении с другими религиями. И ответственность ложится только на Иисуса, потому что он настаивает на покаянии, заставляя вас чувствовать вину. Но жизнь всегда сбалансирована...
Заратустра уравновешивает Иисуса — Заратустра, единственный из всех религиозных основателей, кто глубоко любит жизнь. Возможно, в этом причина того, что последователей Заратустры так мало, меньше всего в мире. Большая часть их живет здесь, в Бомбее; Бомбей — это весь их мир. Может, несколько живет в Кандале и Лонавле, но Пуна — это предел; дальше вам не найти ни одного последователя Заратустры. И никто не считает их религиозными, потому что они любят жизнь, они наслаждаются жизнью.
Когда Фридрих Ницше захотел написать что-то аналогичное евангелиям Иисуса, он выбрал имя Заратустры — хотя знал о Заратустре немногое. Это такая малость, что никто не включает этого в мировые религии. Но Фридрих Ницше так же сильно любил жизнь, как и Заратустра, это их связующее звено.
Когда он написал «Так говорил Заратустра», он высказывался от имени Заратустры; но все то, что он говорит, не зная Заратустры, гармонирует с духом Заратустры, потому что это единственная жизнеутверждающая рели¬гия в мире. Фридрих Ницше — это возрожденный Заратустра, и ни Заратустра не был понят, ни Фридрих Ницше.
Эта книга, «Пророк», была написана Халилем Джебраном под влиянием книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра». Книга настолько впечатлила его, что он и сам попытался написать книгу подобными строками. Заратустра не историческая фигура у Ницше, ведь он ничего не знал о Заратустре, кроме имени; просто он избрал подходящего представителя для своей собственной философии.
Таким же способом Халиль Джебран избрал Альмустафу — вымышленное имя — и говорит через него. Альмустафа просто маска. Маска понадобилась, потому что он говорит вещи, которые идут против христианства: поскольку это всего лишь вымысел — никто не оскорблен. Даже Папы не внесли его книгу в свой черный список, в котором все то, что никакой католик не должен читать. Мои книги в их черном списке — никакой католик не должен читать их; даже при чтении их совершается великий грех.
Или вы думаете, что дух — это тихая заводь, которую можно всколыхнуть посохом?
Нередко, отказывая себе в удовольствии, вы лишь откладываете желание в тайники своего естества.
В этом единственном утверждении содержится вся философия Зигмунда Фрейда. ... Отказывая себе в удовольствии... вы лишь складываете все эти желания в ваше бессознательное. Скоро они взорвутся или отыщут какой-то извращенный путь. Все сексуальные извращения в мире из-за жизнеотрицающих религий. Гомосексуализм, содомизм и всевозможные извращения не исчезнут, если не запретить безбрачие и если все человечество не осудит отречение от жизни как грех против жизни.
Человек продолжает становиться все более и более извращенным; и чудо из чудес в том, что причина этого — те же люди, ответственные за создание гомосексуализма, содомизма и всевозможных отклонений, — которые с одной стороны осуждают гомосексуализм, а с другой стороны проповедуют безбрачие.
Гомосексуализм и содомизм были рождены в религиозных монастырях, поэтому я и осуждаю все эти религии — ведь это они ответственны за возникновение опасной болезни СПИД. Это религиозная болезнь, духовная болезнь, самая почтенная болезнь; у нее древнее наследие — все великие основатели религий сделали вклад.
Но люди, похоже, до сих пор не в своем уме. Сейчас многие правитель¬ства мира принимают законы против гомосексуализма — гомосексуализм уже преступление во многих местах — но никто не упоминает насчет провозглашения безбрачия преступлением, хотя как раз безбрачие и создало гомосексуализм. Гомосексуализм всего лишь симптом, а борьба с симптомом не поможет — болезнь придет из какого-то другого источника и может быть еще хуже. Если гомосексуализм будет остановлен, появится содомизм. Содомизм означает скотоложество; это из Ветхого Завета. Когда-то был город, Содом, где люди занимались скотоложеством, оттуда и это слово: «содомизм».
Если вы останавливаете гомосексуализм, вы будете толкать людей к содомизму; потом вы будете останавливать и это — лишь бы не смотреть на коренную причину!
Никакое животное не бывает гомосексуальным на воле, но животные становятся гомосексуальными в зоопарке, потому что не могут найти самку. Что они могут поделать со своей сексуальной энергией? Выражаясь точно, религии превратили всю землю в зоопарк.
Кто знает, быть может, то, что упущено сегодня, ждет завтраш¬него дня?
Сегодня вы можете подавить что-то, но завтра оно утвердит себя с лихвой. Сегодня это было естественным — завтра будет извращением.
Даже ваше тело знает, что ему завещано, знает, в чем оно нужда¬ется по праву, и его не обманешь.
Слушайте мудрость вашего тела. Оно знает свое наследие, оно знает свои потребности. Вместо того чтобы слушать святую Библию, святой Коран и святую Гиту, послушайте святое тело.
А тело ваше — арфа вашей души.
И вы вольны, извлечь из нее нежную музыку или нестройные звуки.
Если вы остаетесь естественными, придет мелодичная музыка. Если стано¬витесь извращенными, ваше тело будет создавать только нестройные звуки.
И сейчас вы вопрошаете в своем сердце:
«Как различить нам, что есть благо в удовольствии и что не есть благо?»
Пойдите в свои поля и сады, и вы узнаете, что для пчелы
собирать нектар с цветка — удовольствие,
но и для цветка удовольствие давать нектар пчеле.
Помните: не бывает ничего плохого в жизни; дело в том, что одна часть наслаждается - отдавая, а другая часть наслаждается - получая. Это словно две ваши руки — одна рука дает, другая рука берет.
Он говорит: «Вместо того чтобы философствовать над проблемой, сходите в сад и посмотрите: какое удовольствие для пчелы собирать нектар! И в этом нет ничего плохого, это не вредит цветам — Но и для цветка удовольствие — давать нектар пчеле. Они оба наслаждаются мгновением. В том, что пчела радостно жужжит, собирая нектар, а цветок танцует под солнцем, отдавая свой нектар, нет ничего неправильного.
Но если бы спросили священников, они бы сказали пчелам: «Это нехорошо. Вы воруете нектар, не состоя в законном браке с цветком. Где ваше брачное свидетельство?»
Они осудят также и цветок: «Нехорошо привлекать пчел своим некта¬ром, ведь это порождает страсть». Священники очень умны в разрушении всего прекрасного.
Но жизнь — это и то, и другое — день и ночь, цветок и пчела, мужчина и женщина, рождение и смерть. Нет ничего неправильного и нет ничего злого.
Понимать это — значит, войти в мир религиозного сознания.
Ибо для пчелы цветок — источник жизни, А для цветка пчела — вестник любви. И для обоих — пчелы и цветка — приносить и получать удовольствие, - есть и потребность, и экстаз. Народ Орфалеса, уподобься в своих удовольствиях цветам и пчелам.
Здесь я должен прочесть: «Народ Пуны — кроме полицейского комис¬сара Пуны — уподобься в своих удовольствиях цветам и пчелам!»
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



15
ПЫЛАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ, ОЧАРОВАННАЯ ДУША

5 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,


 

И просил поэт: «Скажи нам о Красоте».
И он ответил:
«Где вы будете искать красоту и как вы ее найдете, если не она сама станет для вас и путем и вожатым?
И как вам говорить о ней, если не она будет ткачом вашей речи?
«Красота ласкова и нежна, — говорят огорченные и обиженные.
Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас».
«Нет, красота грозна и могущественна, — говорят пылкие.
Как буря, сотрясает она землю под нами и небо над нами».
Говорят усталые и утомленные: «Красота подобна нежному шептанию. Она говорит в нашем духе. Ее голос отступает перед нашим молчанием, как слабый свет, что дрожит в страхе перед тенью».
Но беспокойные говорят: «Мы слышали, как она кричала в горах. И вместе с ее криками раздавался топот копыт, хлопанье крыльев и львиный рык».
Ночью говорят городские стражники: «Красота взойдет с зарею на востоке».
В полдень говорят труженики и путники: «Мы видели, как она склонилась над землей из окон заката».
Зимой говорят занесенные снегом: «Она придет с весной, шагая по холмам».
А в летний зной говорят жнецы: «Мы видели, как она пляшет с осенними листьями, видели хлопья снега в ее волосах». Все это сказали вы о красоте.
Однако говорили вы не о ней, а о своих неутоленных потребностях,
ибо красота — не потребность, а экстаз.
Это не жаждущие уста и пустая протянутая рука,
Но пламенное сердце и очарованная душа.
Это не образ, что вам хотелось бы видеть, и не песня, что вам хотелось бы слышать.
Но образ, который вы видите, даже если сомкнете глаза, и песня, которую вы слышите, даже если закроете уши.
Это не смола в складках морщинистой коры и не крыло, сросшееся с когтем.
Но вечноцветущий сад и сонм вечнолетящих ангелов.
Народ Орфалеса! Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика,
Но жизнь — это вы, и покров — это вы.
Красота есть вечность, глядящаяся в зеркало.
Но вечность — это вы, и зеркало — это вы».
Есть только три фундаментальных вопроса в жизни: красота, истина и добро. Быть может, это и есть три лика Бога, подлинная троица. И все так же неопределимы, как и Бог. Глубочайшие умы в течение столетий интересовались этими тремя проблемами, но никакой убедительный ответ так и не был найден мыслителями и философами.
Моралиста интересует, что такое добро, философа интересует, что такое истина, а поэта интересует, что такое красота. Не только поэта, но и всех хоть в каком-то смысле творческих людей — музыкантов, танцоров, скульпторов — любой, кто интересуется созиданием, творчеством, неизбеж¬но интересуется красотой — что это такое?
Здесь поэт сказал: Скажи нам о Красоте ... — не потому, что поэт не знал, но знать — это одно дело, а говорить — другое.
Этот вопрос возникает не из неведенья, и явно не от заимствованного знания. Вопрос возникает из экзистенциального опыта. Поэт знает каждой клеточкой своего существа, что такое красота, но не способен выразить этот опыт.
У великого индийского поэта Рабиндраната Тагора спросили после вручения ему Нобелевской премии за одно из собраний его поэм: «Вы когда-нибудь интересовались красотой — что это такое?»
Он сказал: «Интересовался? Я одержим! Я знаю, что это. Я знал вкус вина и бывал пьян, но всякая попытка выразить вкус и переживание опьянения проваливалась. Все мои поэмы — не что иное, как неудачи. Снова и снова я пытался выразить, что есть красота, и снова и снова терпел неудачу. Я буду продолжать пытаться до самого последнего дыхания, но в глубине души я знаю, что, наверное, прошу невозможного».
Вопрос возникает у поэта, который видел красоту, который любил красоту, который чувствовал ее магическое прикосновение, который танце¬вал с нею, чьи дни и ночи — не что иное, как беспрестанное течение переживания все более и более глубоких сфер красоты. Тем не менее, выразить ее, определить ее, похоже, невозможно. Его вопрос — самый достоверный и искренний.
Халиль Джебран старается ответить поэту самым прекрасным образом, самым глубоким образом, и подходит очень близко к определению; и все же ему не удалось определить это. Но он указал своим пальцем на луну. Он, может, и не достиг луны, но он указал верное направление. Очень немногие люди подходили так близко.
Один из великих философов современности, Г. Е. Мор, написал книгу «Основы этики». Вся книга, двести пятьдесят страниц, — самые искусные и сложные логические аргументы, сосредоточенные только на одном вопросе: «Что такое добро?». И когда вы читаете его книгу, вы думаете: наверное, он раскроет это.
Он предпринимает грандиозные погружения в глубины, взлеты к высо¬там, но в конце резюмирует, заявляя, что добро неопределимо: «Я признаю свою неудачу. Я проделал все, что возможно, — исходил из каждого аспекта, стучался во всякую дверь. Чем больше я размышлял над этим, тем все более неуловимым оно становилось. И в конце ясно только одно: после всего этого исследования я должен признать факт, что добро неопределимо».
Он был честным человеком. Ваши так называемые религиозные люди не настолько честны. Они продолжают определять даже Бога — что говорить о добре? Они продолжают определять истину, красоту, добро... их определения никоим образом не помогли никому, они просто демонстрирует их нечест¬ность. Они пользуются прекрасными словами, они используют самые слож¬ные аргументы; они могут обманывать миллионы людей, но они не могут обмануть самих себя. Этот поэт и сам, быть может, испробовал тысячи дорог, но он признает свою неудачу.
Это один из самых таинственных феноменов. Почти каждому известно, что такое красота. Вы говорите, роза прекрасна... но если вы не знаете, что такое красота, как можете вы назвать розу прекрасной? Вы говорите, закат прекрасен, вы говорите, ребенок прекрасен — но как вы можете пользовать¬ся словом «прекрасный», если понятия не имеете, что такое красота?
Очевидно, каждому известно что-то — какой-то вкус, какой-то проб¬леск, — а поэту, художнику, музыканту известно намного больше, они опьянены красотой... Но не спрашивайте определение того, что это такое!
Однажды Эммануил Кант очень рассердился, когда кто-то спросил его: «Что такое истина?» Он сказал: «Прежде чем ответить вам, я задам несколько вопросов о том, что вам известно очень хорошо. Вы любили когда-нибудь?»
Человек сказал: «Да».
Эммануил Кант спросил его: «Тогда скажите мне, пожалуйста, что такое любовь?»
Человек сказал: «Я любил и наслаждался всеми прелестями и благами любви, но, прошу прощения, — я не могу сказать, что такое любовь».
Эммануил Кант сказал: «Не огорчайтесь. Я и сам не могу сказать, что такое истина, что такое любовь, что такое красота, — хоть я и погружен во все эти переживания непрерывно. Вся моя жизнь была не чем иным, как исследованием, поиском, и не то чтобы я не нашел — я боюсь сказать кому-нибудь, что я обрел, потому что немедленно будет задан вопрос: «Тогда дайте определение», — но определение не достигает цели».
Этот поэт не просит о чем-то таком, чего не знает. Ему известно это, вот почему он спрашивает; возможно, Халилю Джебрану и удастся дать ему какие-то указания насчет красоты. И Халиль Джебран начинает очень показательно.
Он говорит: «Где вы будете искать красоту и как вы ее найдете, если не она сама станет для вас и путем и вожатым?»
Красота — это не что-то оттуда; это то, что здесь. Где вы собираетесь искать ее? И как вам найти ее, если вы уже не нашли ее?
В древних египетских притчах есть замечательное высказывание о том, что вы начинаете искания Бога только когда вы нашли его. Это выглядит весьма странным, но это очень точно. Вы не можете даже поднять вопрос: «Что такое красота?» — если вы не нашли ее. И чем задавать этот вопрос, лучше позвольте красоте самой стать путем и проводником. Он говорит, что никто другой не может проводить вас к тому пространству, к тому пережи¬ванию, если вы уже не прибыли туда.
Дзэнский Мастер задал одному из своих учеников известный коан. Это особое средство дзэна помочь вам избавиться от всех ваших мыслей: средство до того абсурдно, что у вас нет способа найти ответ. Есть много коанов, но этот самый известный: «Что такое звук хлопка одной ладони?».
Ведь это столь очевидная нелепость — хлопок одной рукой не может вызвать звука. Чем хлопать? Для звука нужны, по крайней мере, две вещи. Всего одна рука не может хлопнуть, потребуются обе руки! А он сказал ученику: «Как только услышишь звук хлопка одной ладони, приходи ко мне».
Ученик искренне старался, медитировал и услышал ветер, шелестящий в соснах. Он подумал: «Наверное, это и есть звук!» Он бросился к мастеру. Рано утром он разбудил старика и сказал: «Я услышал это».
Даже не спросив: «Что ты слышал?» — мастер дал ему затрещину и сказал: «Убирайся! И начинай медитировать снова, я сам узнаю, когда ты услышишь». Ученик подумал: «Это странно... мне даже не дали шанса рассказать, что я обнаружил».
Каждый раз происходило то же, мастер никогда не давал ему никакого шанса. Иногда в манговой роще начинала петь кукушка, и ученик думал: «Наверное...», или посреди ночи соловей... — он мчался... а мастер продол¬жал вышвыривать его.
Ученик просил его: «По крайней мере, дайте мне шанс рассказать, что я услыхал!»
Мастер говорил: «Когда ты услышишь это, я узнаю раньше тебя. Так что убирайся! Начинай медитировать. Узнай, что такое звук хлопка одной ладони!»
Понемногу, так как он был озабочен только одной вещью, все другие мысли исчезли — они никогда не приходят без приглашения. Люди говорят: «Мы хотим избавиться от мыслей», — но они не понимают сути, того, что те не приходят без приглашения, — вы приглашаете их сами. Одна часть вашего существа продолжает приглашать их, а другая часть старается вышвырнуть их вон. Вам никогда не добиться успеха.
Но все существо ученика стало однонаправленным. Это был великий вызов — он не мог услышать простую вещь, звук хлопка одной ладони. А когда все мысли исчезли, наступила абсолютная тишина, и он узнал. Но он не бросился к мастеру.
Почти каждый день он приходил с новыми идеями, и каждый день получал затрещину. В тот день мастер ожидал... «Он не приходит. Он услышал?» — ибо, если он услышал, ему не потребуется приходить. Нет необходимости ни в чьем одобрении.
Поэтому мастер отправился на поиски: «Где же этот ученик?» В лесу рядом с озером ученик сидел под деревом так тихо, что никто бы и не заподозрил, что там кто-то находится — настолько отсутствующий, пустой. Даже когда подошел мастер, он никак не отреагировал на него. Мастер обошел вокруг него — в чем дело? — но он не произнес ничего. Мастер уселся перед ним, но он продолжал сидеть молча. И мастер сказал: «Ну пожалуйста, хоть стукни меня! Ты услышал. Я знаю, ты не можешь сказать это, — никто не может сказать, — хоть стукни меня, ведь и я сильно лупил тебя!»
Бывают переживания, которые остаются переживаниями и никогда не становятся выражением, — и не требуется, чтобы они становились выражением. Но в сердце человека есть глубокое стремление поделиться, и это великое качество, духовный феномен, — побуждение делиться. Деревья делятся по-своему, принося цветы и плоды, поэт делится по-своему, принося стихи, музыкант делится по-своему, создавая музыку, но все они стараются поделиться чем-то невыразимым.
Халиль Джебран прав. Он говорит: «Где вы собираетесь искать его?» У него нет ни адреса, ни местожительства. И как вы намерены обнаружить его? — ведь у вас нет определения. Даже если вы и столкнетесь с этим, вам не удастся опознать его.
Например, вы случайно встречаете на дороге Бога. Даже если Он скажет: «Доброе утро, сэр», — вы не признаете Его. Может, даже вы почувствуете раздражение, что незнакомец... что он себе думает? Почему он беспокоит меня? Я медитирую на Боге, а этот парень приходит сюда и говорит: «Доброе утро, сэр!» Как вы сможете признать Его, если вы еще не знаете Его?
Признание означает реализацию, которая уже произошла. Это очень важное утверждение: пока красота не станет вашим путем и вашим провод¬ником, вам никогда не обнаружить, что это такое.
Поэтому не будьте озабочены тем, что такое красота с философской точки зрения. Живите красиво, шествуйте по пути красоты. Понаблюдайте вокруг — нет ничего кроме красоты. От ничтожного светлячка до величай¬шей звезды — это не что иное, как красота. Вместо того чтобы тратить свое время в поисках определения, позвольте красоте овладеть вами — будьте одержимы ею. Вы можете стать определением красоты, но не сможете определить ее.
Если вы спросите меня: «Что такое красота?» — я скажу: «Загляните в мои глаза, она там — я знаю это. Прислушайтесь к моему молчанию — она там. Я услышал это; я услышал ее шаги». Я могу быть истиной, я могу быть красотой, я могу быть добром, но я не могу определить их. Я не отделен — вот почему я не могу определить их.
Как может свет определить себя? Просто от его присутствия темнота исчезает — вот определение. Определение не бывает словами, определение бывает вашим присутствием... не тем, что вы говорите, а тем, чем вы являетесь. Будьте более чувствительны.
Наша чувствительность была притуплена. Наши родители боялись, наши предки боялись, потому что быть чувствительным — все равно, что ходить по лезвию бритвы. Если вы восприимчивы к красоте, то это не может ограничиваться только вашей женой или только вашим мужем — красота есть повсюду. И ваши родители — все родители — боялись.
Вашу чувствительность нужно было притупить, разрушить, чтобы вы оказались заключенными в небольшую тюрьму; в противном случае невоз¬можно было бы навязать человечеству моногамию. Однажды вы встречаете женщину, которая вдруг овладевает вами; вы встречаете мужчину — и вдруг вы переполнены, совершенно забывая о муже, который ожидает вас. Красота не знает супружества, мужей, жен; ей не ведомы ограничения.
Но общество не может жить так, потому что общество еще не достаточ¬но созрело, чтобы позволить абсолютную свободу. А ведь только в абсолют¬ной свободе вашей чувствительности дано расправиться во весь рост.
Каждый рождается чувствительным, но каждый умирает отупевшим. Фактически, человек умирает задолго до смерти. Религии учили людей не быть чувствительными, потому что на чувствительность нельзя полагаться. Это ветерок — он приходит и уходит, когда захочет. Вы не можете посадить его в клетку, вы не можете заключить его в тюрьму. Вот почему люди боятся идти путем красоты, боятся, чтобы их вела сама красота.
Красота есть право по рождению для каждого. Это не особый талант, чтобы только немногие люди могли понимать красоту; это врожденное качество каждого, — которое остается бездействующим без предоставления свободы. Постепенно вы полностью забываете о нем, и тогда возникают всевозможные философские вопросы — что такое красота? что подразуме¬вается под красотой?
Пикассо писал картину на берегу. Человек, который был садовником и обычно торговал розами на берегу, куда приходили влюбленные, наблюдал за Пикассо, но не мог разгадать смысл его картины. Пикассо закончил, нанеся последний мазок на картину, он посмотрел на нее, изумленный, словно не он создал ее, словно то была чужая картина.
Истинный художник всегда чувствует так, истинный поэт всегда чувс¬твует так: он был всего лишь средством, какая-то неведомая сила написала это.
Садовник подошел к нему поближе и спросил: «Я наблюдал за вашей живописью. Вы были настолько погружены, настолько тотально в этом, что я боялся помешать вам. Теперь, когда вы завершили ее, я не могу устоять, перед искушением спросить: что означает эта картина?» А у него в руках было много роз.
Пикассо сказал: «Вы спрашиваете меня, в чем смысл картины. Могу я спросить вас — в чем смысл роз? Я видел, вы торгуете розами на берегу каждый день; меня тоже подмывало спросить вас. Вы — садовник, влюблен¬ный в цветы. Я видел много, много роз, но розы, которые приносите вы, так прекрасны, так велики, так благоуханны, так молоды, так свежи. Вы должны знать их красоту».
В глазах у садовника стояли слезы. Он сказал: «Не спрашивайте этого, ведь меня спрашивают всю мою жизнь. Я знаю — но как только начинаю говорить об этом, становлюсь абсолютно немым».
Пикассо сказал: «Со мной то же самое. Я занимаюсь живописью. Для постороннего художник — я. Но что касается меня, я не знаю, кто написал это; я просто послужил орудием. И мне не известно, в чем смысл этого, потому что художник не я. Вы вырастили эти розы, но не вы дали рождение им. Они пришли из неведомого источника существования и жизни».
Наверное, этого довольно, чтобы наслаждаться ими и не спрашивать смысл. Те, что спрашивали о смысле, — потеряли, они никогда не обнаружат смысл. А пока они разыскивают смысл, жизнь скользит мимо. Они не обнаружат смысла. Они обнаружат только смерть.
Сказанное Халилем Джебраном — в точности то же самое. Пусть красота будет вашей жизнью. Пусть красота будет в каждом вашем выра¬жении, в ваших руках, в ваших глазах, в вашем молчании, в вашей любви. Живите красотой как можно больше, пусть красота будет проводником, — и однажды вы узнаете, что это такое. Но я не могу обещать, что вы сумеете дать этому определение.
И как вам говорить о ней, если не она будет ткачом вашей речи?
Вы не сможете говорить о красоте, пока красота не овладеет вами настолько, что начнет выплескиваться даже в ваших словах; однако определение вы не найдете. И ваши руки, ваши глаза, ваши слова, ваше молчание не будут понятными для всех; их поймут только те, кто уже вкусил нечто от той же тайны, от того же вина.
Между мастером и учеником постепенно начинает образовываться такой вид связи. Мастер может сказать что-то, а может и не говорить — ученик чувствует это, слышит это... наверное, сердца начинают шептать друг другу, и язык больше не нужен.
«Красота ласкова и нежна», — говорят огорченные и обиженные.
Вы обнаружите много определений, разумеется, но все эти определения не относятся к красоте; они касаются того, кто определяет красоту. Они показывают его нужду, они не показывают ничего из красоты. Они не показывают ничего относительно красоты; они сообщают нечто об опреде¬ляющем, о мыслителе, о философе.
«Красота ласкова и нежна», — говорят огорченные и обиженные...
Естественно, это их нужда; вот зачем им нужна красота. В своей бессознательности они проецируют свою нужду на определение красоты. Что есть ваш Бог кроме вашей нужды? Посмотрите на различные концепции Бога, что приходят к нам из различных религий; они явно демонстрируют различные нужды. Они не определяют Бога, они только указывают, какого сорта людям пришлось изобрести этих богов.
В Ветхом Завете еврейский Бог говорит: «Я не добрый, я очень ревнивый Бог. Я не ваш дядя». Евреи столько страдали, — они и представить себе не смогли бы сострадательного Бога, любящего Бога, справедливого Бога. Для евреев невозможно представить, что Бог добрый. Они могут представить себе только Бога, который очень ревнив, очень гневен, никогда не прощает, потому что весь их тысячелетний опыт состоял из сплошного несчастья. Если Бог любящий, то откуда же берется это несчастье?
Никакая другая раса, никакая другая часть человечества не страдала столько. Если вы скажете евреям, что Бог есть любовь, Бог есть добро, еврей затруднится признать это — потому что Бог не был добр к евреям,
существование было очень жестоким, недобрым. Весь их опыт говорит об ином. Их определение Бога, которое они вкладывают в уста Божьи в Ветхом Завете, не имеет с Богом ничего общего; у него есть общее с опытом евреев.
«Красота ласкова и нежна», — говорят огорченные и обиженные...
Они надеются, что не всегда будут оставаться в страдании. Весна придет во всем цвету, а страдание, обиды и раны скоро станут поблекшими воспоминаниями... — таково их желание. Они не определяют красоту, они определяют свою надежду.
«Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас».
Обиженные и огорченные говорят: «Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас». Она недалеко... ибо, если жизнь так несносна, что если и красота к тому же далеко, как тогда выносить страдание, обиду, боль настоящего? Красота просто ходит среди нас, незримая, чуть смущаясь, как молодая мать; она недалеко, — это греза горемык и обиженных.
Если вы испытываете ночью жажду, у вас будет сон, что вы сидите у прекрасного озера с кристально чистой водой и пьете. Эта греза — не что иное, как защита; в противном случае ваш сон будет нарушен.
В прошлом люди считали такие сновидения помехами для сна. Это неверно. Позднейшие эксперименты со сновидениями и сном говорят совер¬шенно другое — не только другое, но диаметрально противоположное. Они говорят, что сновидения не против сна. Это не помехи, это попытки предохранить сон. Вы чувствуете голод; если сновидение не предохранит вас, вы проснетесь, голод не позволит вам продолжать спать. Но приходит сновидение, будто вас пригласил пообедать к себе король. Теперь вы с легкостью можете спать, вы можете совсем забыть о голоде. Тело будет голодным, но ум утешится сновидением.
«Нет, красота грозна и могущественна», — говорят пылкие.
Для тех, кто полон страсти, красота — это вопрос могущества и боязни. Просто потому, что они сильны, они считают, что красоту можно свести до товара. Все, что вам нужно, — это власть; все, что вам нужно, — это деньги; все, что вам нужно, — это могущество. И могущество всегда право — по крайней мере, для тех, кто ослеплен властью. Для них красота есть то, что вы должны отнимать властью и силой. Она не для созерцания, она для употребления. А среди нас существуют различные представления о власти.
В Индии всего сто лет назад был обычай, особенно на юге: как только кто-то женился, первая ночь была не для мужа, первая ночь была для священника. А человек до того ловок, что ухитряется найти объяснение для всего: это предназначалось священнику, чтобы он мог сделать начало священным. На самом же деле, священник обладал властью.
Только королевская жена не... Странно, что жены бедняков освящались, а жена короля не освящалась. В силу того, что король был могущественней священника, он был исключением. Любой мыслящий мог бы увидеть хит¬рость. Если верным было, что священник освящал жизнь новой пары, вступая в любовные отношения с девственницей — если этот аргумент был не просто выдумкой, — тогда король не мог быть исключением.
Но это не было правдой, это не было вопросом освящения жизни новой пары; это попросту было вопросом могущества — священник обладал властью. А король — со своим собственным правом... Любую прекрасную женщину королевства вначале должны были предложить королю. Если он не заинтересуется, тогда другое дело; в противном случае она обязательно присоединялась к его обширному гарему.
У Кришны было шестнадцать тысяч жен. Любая прекрасная женщина, откуда бы то ни было, была ли она молодой, девственной, замужней или матерью малых детей, — значения не имело, его солдаты обязательно доставляли ее в его дворец, что было не чем иным как тюремным заключе¬нием. А владеть шестнадцатью тысячами женщин так уродливо и бесчело¬вечно — это низводить женщин до скота!
И тем не менее тот человек был столь могуществен, что священник продолжал восхвалять его прославляющими песнями, заявляя, что он — полная инкарнация Бога. Там были и другие боги — они были частичными инкарнациями: часть Бога спустилась на землю, в них. Но в Кришну Бог сошел во всей полноте. Священники восхваляли не Бога, они восхваляли могущество, власть. Что бы ни делал власть имущий, он прав. Все эти шестнадцать тысяч женщин не были за ним замужем; только одна женщина была его женой, она затерялась в толпе.
Мои медитационные семинары проводились обычно в замечательном месте в Саураштре. Это прекрасная долина, окруженная лесами и горячими водными источниками. Эта долина называлась Тулсишьям. Шьям — это еще одно имя Кришны, поскольку его цвет был ни белым, ни черным, а как раз промежуточным, чуть синеватым.
«Шьям» значит темный, но не черный и не белый — как раз посредине. Такой цвет имеет свою красоту. Ведь белый однообразен, белая окраска не бывает так прекрасна; она не обладает глубиной. И то же с черным — он слишком черен, снова однообразие. Как раз посредине — и кожа кажется просвечивающей, обладает глубиной. Потому-то у всех индуистских богов один и тот же цвет, шьям.
Но я был в недоумении, ведь жену Кришны звали Рукмани, а храм в долине Кришны и одной из его подружек - Тулси. Это странный храм. Во всей Индии... я путешествовал по всей стране, но это странный храм.
В отдалении на холме, за большим деревом, есть маленький храм Рукмани, которая просто наблюдала оттуда, что происходит в долине, — обычный женский ум. Кришна плясал со своей флейтой и подружкой, а замужняя женщина, одинокая, пряталась вдалеке! Вы не увидите из долины храм Рукмани, но из храма Рукмани вам видна долина!
У власти есть собственное определение: это могущество и боязнь. Красота — это вещь, которую нужно отнимать, и вы должны вызывать страх своей властью.
Как раз сегодня я просматривал вырезки из прессы. В одном месте в Северной Индии две дюжины полицейских офицеров вошли в бедную деревню неприкасаемых — беднейших из бедных, шудр, — и изнасиловали женщин тех несчастных, особенно одну молодую девушку. Они волокли ее по дороге, насиловали, и нагнали большого страха на бедных людей своими винтовками. В соседних деревнях услыхали вопли, крик, странный шум, так что собрались люди из других деревень.
Увидя, что появляются другие люди, полицейские офицеры сбежали, и некоторые из них забыли забрать с собой винтовки. Вы не можете с винтовкой заниматься женщиной, вот им и пришлось отложить винтовки в сторону. Добравшись до своего полицейского участка, они решили, что те винтовки могут стать доказательством, и поэтому среди ночи они пришли снова и принялись избивать несчастных людей — чьих женщин, чьих дочерей насиловали, — чтобы вызывать страх, и те не сообщали, не рассказывали об этом. Тридцать семей были до того запуганы, что сбежали из деревни.
Теперь эти тридцать семей блуждают безо всякого крова улицами окрестных городов со своими малыми детьми, старыми матерями, старыми отцами, изнасилованными женщинами, изнасилованными девушками. И вся страна молчит. Никто не осудил этого. И я не думаю, что против тех полицейских офицеров будут предприняты какие-либо действия, потому что этот случай не исключительный!
Так было испокон веков — они насилуют женщин, они сжигают целые деревни, а против них не предпринимаются никакие действия. Напротив, их продвигают, потому что они люди могущественные. Кто позаботится о бедном и слабом? Кто позаботится об угнетенном и подавленном?
Поэтому каждое определение выявит вам кое-что об уме определяю¬щего.
«Нет, красота грозна и могущественна, — говорят пылкие. — Как буря, сотрясает она землю под нами и небо над нами».
То, что вы говорите насчет красоты, — это не о красоте, это о вас. То, что вы говорите насчет Бога, это не о Боге, это о вас и вашей психологии. Так что берегитесь сети — не ловитесь в нее. Проследите, что вы говорите и почему вы говорите это, — и вы обнаружите причины внутри себя. Ваше видение не объективно, ваше видение субъективно.
Говорят усталые и утомленные: «Красота подобна нежному шептанию. Она говорит в нашем духе».
Усталые и утомленные... для них красота всего лишь шепот. Она говорит только в глубине их духа. Они не страстны, они не молоды, они не могучи; их определение изменилось.
Это произошло в великом калькуттском храме божественной матери Кали... уродливейшая вещь, которая до сих пор существует; прежде было много храмов такого типа. Каждый день животных убивали, и поклоняющим¬ся раздавали их кровь и мясо как прасад, как дар Божий. Из-за того, что они жертвовались божественной матери, их кровь и их мясо освящалось и становилось святым.
Один человек все время интересовался каждым праздником, а в Индии праздников, пожалуй, больше, чем где бы то ни было в мире. Когда я был преподавателем в университете, я однажды подсчитал и обнаружил, что семь месяцев из двенадцати — праздники! Из оставшихся пяти месяцев с одним вы можете распрощаться, и остается всего лишь четыре месяца. Там столько богов, и каждому богу нужен праздник. Там столько религий, и каждой религии нужны свои праздники.
Этот человек был приверженцем Рамакришны. Он всегда приносил прасад, дар бога из храма Кали. И вдруг он перестал носить прасад. Обычно он брал туда животных, чтобы их убивали, — он был богатым человеком — и вот он прекратил это. Рамакришна спросил: «Что случилось? Прошло столько праздников, а ты не привел никакое животное для жертвы божест¬венной матери Кали. Ты изменил свою религию?»
Тот сказал: «Вам, по крайней мере, я не могу лгать. На самом деле я потерял свои зубы и не могу есть мясо».
Божественная мать и жертвоприношение были просто оправданием. Теперь — из-за того, что он потерял свои зубы, состарился и не в силах есть и переваривать мясо, — вся та прежняя философия забыта. Все те объясне¬ния не были истинными объяснениями, они были надуманными.
Так что осознайте, где вы рационализируете, и никогда больше не рационализируйте! В противном случае вам никогда не найти свою подлин¬ную сущность, вы заблудитесь в джунглях лжи.
«Ее голос отступает перед нашим молчанием, как слабый свет, что дрожит в страхе перед тенью».
Это для усталых и утомленных. Красота уже не овладевает, это больше не довлеющая сила, которая притягивает, как магнит. Она становится слабым светом, что дрожит в страхе перед тенью.
Но беспокойные говорят: «Мы слышали, как она кричала в горах. И вместе с ее криками раздавался топот копыт, хлопанье крыльев и львиный рык».
У беспокойных всегда кошмары; для них даже сон не отдых. У них беспокойный день, беспокойная ночь, вся их жизнь не знает опыта расслаб¬ления. Для них красота нечто вроде крика в горах.
«И вместе с ее криками раздавался топот копыт... будто это поле брани... хлопанье крыльев и львиный рык».
Странные определения, подумаете вы, но если вы оглянетесь вокруг и спросите у различных людей их определение красоты, вы обнаружите столько же определений, сколько и людей.
Ночью говорят городские стражники: «Красота взойдет с зарею на востоке».
Он ожидает утра, ночной стражник, — для него красота выглядит как конец ночи и начало дня.
В полдень говорят труженики и путники: «Мы видели, как она склонилась над землей из окон заката».
Усталые, работающие целый день, они ждут и ждут — когда же сядет солнце. Для них красота — это закат солнца, значит, они могут возвращать¬ся домой, отдыхать и спать.
Зимой говорят занесенные снегом: «Она придет с весной, шагая по холмам».
Они проецируют свои желания. Когда заснеженно и слишком холодно, они ждут прихода весны, шествующей по холмам.
А в летний зной говорят жнецы: «Мы видели, как она пляшет с осенними листьями, видели хлопья снега в ее волосах».
Халиль Джебран выражает различные точки зрения разных нужд, разных надежд, разных утешений.
Все это сказали вы о красоте.
На деле же говорили вы не о ней, но о своих неутоленных потреб¬ностях.
А красота — не потребность, а экстаз.
В этом утверждении он подходит очень близко к определению красоты — со всей возможной объективностью и по-человечески. Красота не потреб¬ность, это экстаз.
Это не снаружи вас, это глубоко в вашем существе, когда вы перепол¬нены танцем жизни, когда вы так благословенны, что можете благословить все сущее, вы можете излить свои благословения на все сущее.
В такой миг все становится прекрасным, потому что все является прекрасным. Точно так же, как все есть добро, все является прекрасным и все есть истина.
Все, что мы узнаем, — это как не смотреть глазами нужды, не смотреть как нищий, а смотреть с высшего пика своего сознания — вот что он подразумевает под экстазом. Тогда все сущее становится океаном красоты. И это не вопрос вашей нужды, потому что нуждающийся не может видеть истину. Только осуществившийся, удовлетворенный, только тот, кто подо¬шел к своим глубочайшим сокровищам и уже не нищий, а коронованный, император — только он может видеть, что такое красота. Экстаз раскрывает ваши глаза на феномен красоты.
Это не жаждущие уста и не пустая протянутая рука,
Но пламенное сердце и очарованная душа.
Пламенное сердце и очарованная душа...
Это не образ, что вам хотелось бы видеть, и не песня, что вам хотелось бы слышать,
Но образ, который вы видите, даже если сомкнете глаза, и песня, которую вы слышите, даже если закроете уши.
Это не что-то внешнее. Это не что-то, что вы видите своими глазами, слышите своими ушами или касаетесь своими руками — это нечто такое... когда вы сидите в глубокой тишине с закрытыми глазами, с закрытыми ушами, как будто все ваше тело исчезло, только чистое сознание осталось.
В этой чистоте, в этой невинности, в этом экстазе — красота.
Это не смола в складках морщинистой коры и не крыло, сросшееся с когтем,
Но вечноцветущий сад и сонм вечнолетящих ангелов. Это не что-то изменчивое. То, что продолжает меняться, — всего лишь отражение. Луна остается той же, но отражение в озере продолжает меняться
— просто упадет небольшая галька, и отражение разбивается на тысячи осколков.
Порой вы видите красоту в лице, но скоро лицо состарится и красота исчезнет — это было лишь отражением. В цветке, в прекрасной женщине, в прекрасном мужчине, в ребенке, в высоких горах, в молчаливых лесах — все это отражения, которые будут меняться. Но то, что отражается, скрыто внутри вас; оно никогда не изменяется. Это извечный танец вечности.
Народ Орфалеса! Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика.
Каждый живет с маской. Никто не делает усилия обнаружить свое изначальное лицо. Маска дешева, не требует усилия. Когда она состарится, вы можете сменить ее; на рынке это доступно.
Но ваше изначальное лицо требует трудного исследования, огромного усилия идти внутрь себя, разрушения всех барьеров, которые создало общество, и достижения того, что не было создано обществом, но досталось вам как дар самого существования, который вы несли от самого своего рождения и который останется, даже когда тело умрет.
В этом чистом и бессмертном пространстве внутри вас — красота, ваша изначальная реальность.
Коль скоро вы узнали это, вы живете, одержимый жизнью, вы живете, пылая. Вы не живете так, как живут толпы, вы начинаете жить как бог. Вы становитесь священным алтарем.
...Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика.
Но жизнь — это вы, и покров — это вы.
Никто не препятствует вам — вы можете достичь своего изначального лица прямо в это мгновение. Но, быть может, у вас есть капиталовложения, связанные с вашей маской, быть может, вы стали слишком привязаны к своему фальшивому лицу, быть может, вы опасаетесь, что за ним нет никакого изначального лица, а только скелет, и лучше иметь фальшивое лицо, чем не иметь вовсе никакого... — эти страхи мешают вам. В противном случае, жизнь — это вы, и покров — это вы.
Красота есть вечность, глядящаяся в зеркало.
Но вечность — это вы, и зеркало — это вы.
Халиль Джебран старается сказать поэту: «Не высматривай красоту снаружи. Снаружи ты можешь найти прекрасные вещи, но не красоту». И те прекрасные вещи прекрасны лишь потому, что твоя внутренняя красота отражена в них; вот почему люди расходятся в своих мнениях.
Есть миллионы людей, которые не останавливаются ни на миг, чтобы посмотреть на прекрасный солнечный закат, — они не видят ничего в этом. Лишь немногие люди увидят прекрасное в солнечном закате, но красота эта в действительности — отражение, солнечный закат не более чем зеркало. И если вы молчаливо созерцаете закат солнца — без всякого беспокойства от непрестанно снующих и нарушающих образ мыслей — закат солнца прекра¬сен... прекрасна женщина, прекрасен мужчина.
Вы обращали внимание на то, что та же женщина, которая прекрасна сегодня, может не выглядеть прекрасной завтра, или может даже стать камнем на шее? Сегодня вы умираете, чтобы добиться ее, а завтра будете умирать, чтобы избавиться от нее! Странно... что случилось с красотой?
Красота внутри вас, и когда вы даете женщине свободу быть собой или мужчине свободу быть собой, они действуют как зеркало. Когда же вы начинаете говорить: «Ты должна быть такой, ты должен быть таким», — вы не даете женщине или мужчине быть зеркалом, вы начинаете превращать их в кинофильм.
Зеркало всегда пустое; вот почему оно может отражать беспрерывно, вечно. Фильм же заканчивается на единственном отражении, потому что цепляется за это отражение. Это не зеркало.
Если мы привнесем в свои взаимоотношения с людьми это великое понимание — что позволение необходимо, что другому нужно предоставить полную свободу оставаться всем тем, чем она или он являются, — с каждым мгновением будет возможным все большее и большее открытие красоты.
Когда люди не владеют друг другом, они чувствуют красоту. В тот момент, когда они вступают в брак, все становится трудным, — теперь приходит владение. А вы всегда видите то, что хотите увидеть. Когда женщина была недостижимой для вас, это был вызов, и чем больше вызов, тем прекрасней она была. Но коль скоро она связана — вызова нет, красота исчезла. Величайшие влюбленные те, что никогда не встречаются. Встреча — это трагедия.
Я слышал об одном психоаналитике, который посещал дом сумасшед¬ших. Заведующий показывал ему все вокруг. Один человек рыдал и плакал горючими слезами, держа на своей груди картину. Психоаналитик спросил: «Что произошло с тем человеком? — ведь я его знаю, помню, он был раньше профессором в университете».
Заведующий сказал: «Это очень хороший парень. Видите картину, что он держит? Это портрет женщины, которой он хотел добиться, но не смог. Вот он и сошел с ума». Психоаналитик очень огорчился. В следующей комнате еще один человек пытался биться головой о стену, а двое других удерживали его.
Психоаналитик спросил: «Что произошло с ним?» Заведующий сказал: «Ничего с ним не произошло, он женился на той самой женщине».
Тот, кто не добился ее, все еще думает, что упустил возможность любить прекрасную личность, а тот, кто получил эту возможность, старается убить себя — но ему не позволяют. Он стал такой обузой в доме, что его семья отправила его на попечение в дом сумасшедших, потому что все, что он находит, он пытается тут же применить для самоубийства — до того его замучила та же прекрасная женщина.
Похоже, что в жизни все то, что выглядит для вас прекрасным, прекрасно лишь потому, что не ваше: трава зеленее с другой стороны изгороди. Но это не так, потому что та же проблема и у соседа — когда он смотрит на ваш газон, трава зеленее. Это мираж, который создан дистан¬цией.
Но это не подлинное переживание красоты. Только человек, подобный Гаутаме Будде, может переживать красоту, потому что он не нуждается и не желает владеть.
Здесь как раз присутствует одна прекрасная японская девушка со своей матерью. Девушка во многих отношениях необыкновенная. Она приходила раньше в американскую коммуну и там стала саньясинкой. Естественно, люди, которые становятся саньясинами, влюбляются в меня.
Когда она пришла домой и рассказала своей матери, что влюбилась в человека, мать — у которой не было собственного опыта ученичества — не смогла понять. Она понимала только один вид любви — ту, которая бывает между мужчиной и женщиной. И, естественно, она принялась мучить ее, — до того, что девушка перестала есть, перестала выходить из дому, только сидела в своей комнате: она лишилась мамы. У нее было одно из моих изображений, она хранила его в своей комнате и медитировала. Мать была в замешательстве. Она хотела выдать ее замуж, но девушка заявила, что супружество не для нее.
Понимая, что так та может умереть, — никогда не выходя из комнаты, все время, сидя в медитации с моим изображением, — мать привела ее сюда. И как только она пришла сюда, с ней стало все в полном порядке — она начала есть и ходит на каждую лекцию и медитации. Мать прислала мне послание: «Я хочу встретиться с вами». Поэтому я осведомился: «В чем проблема?» Она сказала: «Проблема в том, что моя девочка влюблена в вас. И это не та любовь, о которой вы говорите, это любовь, которая бывает между мужчиной и женщиной».
Я сказал: «Завтра приходите ко мне вдвоем. Вы не понимаете бедную девочку, вы убиваете ее. И если она отказывается выходить замуж, то не потому, что хочет замуж за меня» — а таковым был вывод матери.
А девушка просто нашла гораздо более высокую любовь. Брак не может дать этого. Брак — это зависимость, тюремное заключение. Он разрушает всю красоту, всю любовь, всю нежность.
Любить и быть совершенно свободным... человечество все еще не пришло к этой стадии. Но по крайней мере мои люди, надеюсь, должны понимать это. Та девушка наверняка понимает, но у матери только один опыт; она проецирует свой опыт. Так что я увижу их и приложу все усилия, чтобы мать тоже влюбилась в меня!
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.

16
ОТ ЗАРИ ДОЗАРИ ИЗУМЛЕНИЕ И УДИВЛЕНИЕ.

6 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,


 

И просил старый жрец: «Скажи нам о Религии».
И он сказал: «Разве говорил я сегодня о чем-то ином? Не есть ли религия - все дела и помышления,
А также то, что не есть дело и помысел, но изумление и удивление, вечно возникающее в душе, даже когда руки обтесывают камень или трудятся за ткацким станом?
Кто может отделить свою веру от своих поступков или свои убеждения от занятий?
Кто может простереть свое время перед собой, говоря:
«Это для Бога, а это для меня; это для моей души, а вот это — для тела?»
Все ваши часы — крылья, своими взмахами рассекающие пространство.
Лучше бы наг был тот, кто облачается в свою мораль, как в лучшие одежды.
Ветер и солнце не причинят вреда его коже.
И тот, кто в своем поведении следует этике, заточает свою певчую птицу в клетку.
Самая свободная песня не пройдет сквозь железные прутья и проволоку.
И тот, для кого богослужение — окно, которое отворяют и затворяют, еще не бывал в доме своей души, чьи окна — от зари до зари».
Священники, быть может, единственные люди в мире, которые не знают ничего о религии, потому что сделать Бога профессией — это просто невероятно.
Любовь никогда не бывает профессией.
Священники относятся к той же категории, что и проститутки. Навер¬ное, проститутки лучше, чем священники, ведь они торгуют только своим телом, своей страстью — но не своей любовью. А священники торгуют высшей формой любви, известной как Бог. Естественно, они ничего не знают о Боге, хоть они и наполнены знаниями о Боге. Но знать о Боге и знать Бога — вещи совершенно разные. Относительное знание заимствовано, но есть вещи, которые не могут быть заимствованы. Свою жажду я не могу передать вам, так же, как не могу передать вам свое хорошее самочувствие.
Я не могу пригласить вас в свою сокровенную душу.
Туда идут в абсолютном одиночестве.
Но священники превратили идею Бога в великую профессию; пожалуй, они хуже проституток. Без священников не было бы и проституток — это из-за них существуют проститутки.
Вы поразитесь, узнав, что в Индии, особенно в южной, каждый храм имел проституток — и не одну, а дюжины. Они просто изменили их название — их назвали дэвадаси, Божьи служанки, и их функцией было привлекать народ к храму. Храм, который имел самых красивых проституток, преуспе¬вал, накапливал много денег.
Они сделали правилом, что любую красивую девушку, рожденную в их городе, нужно было предоставлять богу. Ныне этот бог — мертвая статуя из камня; на самом деле прекрасная девушка предоставлялась священникам. Они использовали этих женщин для своих собственных сексуальных нужд, а потом те становились рекламой, зазывающей клиентов заходить в их храм. Клиенты побогаче могли оставаться там не для поклонения Богу, а для наслаждения проститутками. Эти священники никогда не думали, что функ¬ционируют как сводни, но так оно и было — разными путями повсюду в мире.
Проституция — это побочный продукт вынужденного брака, а вынуж¬денный брак создали священники. Они не называют его вынужденным браком, они называют его устроенным браком — но кто имеет право Устраивать брак? Любовь знает свои собственные пути. Она не нуждается ни в астрономах, ни в священниках, ни в хиромантах; она находит свой собственный путь.
Глупо говорить, что любовь слепа. Эту идею, что любовь слепа, создавали те, кто хочет вести слепых. Страсть слепа; любовь прямо проти¬воположна — ясное восприятие. Чем более вы любящи, тем ясней и глубже ваше восприятие.
Но как только вы создали насильственный институт брака, в стороне — вне — происходит нечто уродливое, потому что мужчина не может оставать¬ся в зависимости, и если брак становится зависимостью, то он хочет какой-то свободы. Эта свобода разрушила миллионы женщин.
Недавно на Западе благодаря движению за женское освобождение стал существовать новый институт — мужская проституция. Если мужчины и женщины равны, то почему только женщины должны быть проститутками? Почему не должно быть также и мужчин-проституток? В таких городах, как Лондон или Сан-Франциско, вы найдете и мужчин-проституток тоже. Жен¬щина вырвалась из зависимости, точно так всегда жил мужчина, но это уродливо. А кто ответствен? Ответственны священники.
Мир не нуждается в священниках — они не выполняют никакой функции. Священника определяют как посредника между вами и Богом, но какова необходимость в посреднике? Вы — дети Божьи; разве нужен ребенку посредник для общения с родной матерью или родным отцом? Скорее всего, он не столь красноречив в своей связи, но его немая связь гораздо более прекрасна, невинна, подлинна и искренна, чем у посредника.
Сперва священники создали идею Бога, и это одна из самых ненужных гипотез.
Бог не нужен никому.
Да, каждому нужна божественность, каждому нужно стать божествен¬ным — такова дальнейшая эволюция человечества, высший пик сознания.
Но священники не заинтересованы в божественности, потому что божес¬твенность — это качество, которое вы должны выращивать в своей душе. Им нужен Бог далеко — на небесах. Коль скоро вы признали эту идею, тогда, конечно, Бог так далеко, что вы никогда не видели его, вы понятия не имеете, что такое этот Бог, — вам требуется кто-то, чтобы дать определение Бога, дать ритуалы, которые поведут вас к Богу; вам требуется кто-то в проводники. Бог поддельный, но проводнику нужен Бог; как иначе эксплуатировать во имя Божье?
Во имя Божье на Земле произошло больше преступлений, чем во имя кого-нибудь другого. Миллионы людей были убиты, сожжены заживо просто ради имени, которое бессодержательно. Но священник нуждается в нем. Без Бога священник, его храм, его ритуалы и его писания, священные писания, — все исчезнет. Это самая странная вещь. Индуисты считают свои Веды написанными Богом, иудеи верят, что их Тора написана Богом, христиане верят, что Библия написана Богом, и точно так же во всех остальных религиях. Но все эти писания до того противоречивы, что, либо Бог безумен, либо это выдумки священников. А разным священникам в разных культурах, в разных обществах приходилось выдумывать разные идеи.
Например, в индийском раю всегда прохладно. В те времена они не знали понятия «воздушное кондиционирование», но описание в точности таково: индуистский рай — с кондиционером, централизованным воздушным кондиционером; из-за того, что Индия так измучена солнечным зноем, священник должен дать идею, обращенную к тем, кто мучается от солнца. Но тибетский священник не может поверить в то, что рай с кондиционером. У тибетского священника всегда тепло, всегда солнечно, небо безоблачное, без снега... а они говорят об одном и том же рае!
Но они разговаривают с разными людьми и должны учитывать их нужды. Поэтому то, что они определяют, — это не Бог или рай; они просто утешают вас. У индуистов в аду вечный огонь, разумеется, для грешников; огонь жжет их, но не убивает, и они продолжают гореть вечно. Смерть была бы великим благом, однако огонь только жжет, но не убивает. А у тибетцев ад круглый год полон снега, совершенно холоден. Не требуется большого разума, чтобы понять, что эти люди не знают реальности. Они, конечно же, знают народную нужду...
А если тысячелетиями определенная вещь повторяется снова и снова, она становится истиной.
Адольф Гитлер говорил: «Не вижу никакой разницы между истиной и ложью. Единственное различие в том, что истина — это ложь, часто повторяемая веками, а ложь — это новая истина».
Потребуется некоторое время, чтобы это осело в ваших сердцах. Во имя Бога они запугали каждого, а человек, живущий в страхе, — не живет. Страх как раз противоположен свободе.
Человек может жить только в свободе.
Страх сжимает его душу.
Он все время боится что-либо делать, ибо все то, чем вы можете наслаждаться, все то, что вы чувствуете прекрасным, осуждается.
Вчера мы разговаривали о красоте — Альмустафа забыл одну вещь: он забыл то, что говорит о красоте полицейский комиссар Пуны. Тот говорит: «Красота непристойна». Он приказывал нам, моим людям, не быть неприс¬тойными внутри ашрама и снаружи ашрама. Наверное, ему незнаком тот факт, что за пять тысяч лет размышлений так и не определили, что же такое непристойность.
Он должен дать определение — что значит быть непристойным? Убивать человека не непристойно, а обнимать человека непристойно; убивать тысячи людей не непристойно — война, мировая война не непристойна! Ни единый священник не заявил, что мировая война непристойна! Но красота неприс¬тойна, жизнь непристойна — вы должны жить, скрываясь в темных пещерах. Вы не должны выходить на свет солнца, вы не должны танцевать с ветрами, вы не должны играть с деревьями, вы не должны петь с птицами — все эти вещи непристойны. А полицейский комиссар с винтовкой не непристоен.
Похоже, там смерть: поклоняющиеся, в особенности, люди, которые тяготеют к таким профессиям как священнослужители, полиция, армия, — они на службе у смерти, не на службе у жизни; вся их профессия непристойна, сам их ум непристоен. Но странная история: они называли непристойной красоту... разве цветок розы непристоен из-за того, что обнажен?
Мир видел всевозможных идиотов. В Англии в средневековье леди находились под очень сильным влиянием священников — по той простой причине, что мужчина был свободен, пойти куда угодно, а женщина могла свободно пойти только в церковь; естественно, они становились обусловлен¬ными церковью все больше и больше. В средневековье использовалась одежда даже для собак; когда они отправлялись на утреннюю прогулку и брали с собой на прогулку собаку, ее прикрывали прекрасной одеждой. Обнаженная собака непристойна! И не только это, даже ножки стульев — ведь их называли ножками — прикрыты! Ножки нельзя было обнажать, это было непристойно. Бедный стул!
Священники — это самые ядовитые люди на свете, они разделили человечество, они дали людям суеверия, безумные идеи. Вот и здесь старый священник спросил:
Скажи нам о Религии.
Священники не знают, что такое религия. Это вопрос от невежества, потому что я знал священников и монахов всевозможных религий — они наиболее невежественные люди в том, что касается религии. Они повторяют как попугаи, но религия не была для них переживанием.
Слово религия — очень красиво, но из-за этих священников оно попало в дурную компанию. Слово происходит от корня, который означает «соби¬раться вместе». Но священники сделали как раз противоположное. Они создают раскол в человеке, не единство.
Религия означает создание в человеке органичного единства. Это не имеет с Богом ничего общего, это имеет отношение к вам. Это не имеет ничего общего с поклонением, это имеет нечто общее с трансформацией вашего собственного сознания.
Не должно быть никакого конфликта внутри вас; все, что вы делаете, должно делаться тотально, в вашей целостности. Тогда рубите ли вы дрова или носите воду из колодца — не имеет значения, чем вы занимаетесь, — если вы заняты этим тотально, полно, это и есть религия. Религия делает человека здоровым и цельным.
Но ваши религии сделали человека больным, расколотым и шизофре¬ничным. Для этого есть причины — здорового и цельного человека невоз¬можно поработить и невозможно эксплуатировать. Он имеет свою собствен¬ную индивидуальность и свой собственный стиль жизни. Он не христианин, не индуист, не мусульманин. Он просто дитя этой Вселенной, как и всякий другой. Никто не выше и никто не ниже, никто не брамин и никто не шудра. Но священники исчезнут!
Я слышал замечательную историю. Как-то вечером в пивную пришла компания друзей и напилась допьяна. Владелец очень обрадовался, ведь такие люди не приходят каждый день. Когда один из них платил деньги, он сказал: «Надеюсь, вы будете и дальше посещать нас».
Человек сказал: «Молитесь за меня — если мое дело будет процветать, я стану приходить каждый день».
Тот сказал: «Конечно, я буду молиться утром и вечером, чтобы ваше дело процветало». И тут вдруг к нему пришла идея, что неплохо бы справиться, что у него за профессия. И он спросил: «Простите, но я хочу знать, какая у вас профессия?»
Человек сказал: «И не спрашивайте. Я могильщик! Если больше людей умирает, мое дело идет хорошо. Если никто не умирает, я не в состоянии позволить себе зайти в вашу пивную. Так что молитесь за мое дело — и пусть вас не заботит, что за дело у меня».
Есть люди, чье дело — рыть могилы! Естественно, их молитвой будет: «Боже, не забывай меня. Я тоже должен выжить, убивай как можно больше людей!»
Священники молились в своих сердцах, чтобы человек никогда не выбрался из своей болезни, нездоровья, безумия; потому что это те люди, которые приходят в храм, в мечеть, в синагогу, в церковь. Вы редко встретите молодых людей в церквях, но всегда найдете стариков, старух, ибо их смерть приближается, и только священник знает, как помочь им. И священники продолжают претендовать на то, что они знают.
Я посещал очень красивое место в Агре. Агра славится на весь мир благодаря Тадж-Махалу. Но в Агре и вокруг есть небольшая секта индуистов, называемая Радхасвами. Вот уже почти сто лет их священнослужители строят нечто, что должно стать лучше Тадж-Махала. Это трудно, но они сделали нижний этаж, и нижний этаж показывает, что, если они продолжат эксплуатировать людей, возможно, однажды они превзойдут Тадж-Махал.
Выстроено это только наполовину, но и так можно увидеть, что это более искусно, более красиво, чем Тадж-Махал.
Они пригласили меня к себе в храм, который предназначался стать самадхи (усыпальницей) для их гуру, основавшего религию, и показали мне в прекрасном мраморе карту стадий духовной эволюции. Они сказали: «Это пятнадцать стадий эволюции». Мохаммед и Моисей как раз на четвертой стадии; Иисус немного лучше, на пятой стадии; Махавира еще лучше — шестая стадия; Кабир и Нанак еще немного лучше — на седьмой стадии, и Гаутама Будда тоже на седьмой стадии. А затем есть пустой промежуток, и на пятнадцатой стадии — последней — их собственный гуру.
Они спросили: «Что вы думаете об этом?»
Я сказал: «Есть шестнадцать стадий, а не пятнадцать».
Они удивились: «Шестнадцать? Но в нашем писании описано только пятнадцать стадий!»
Я сказал: «Так описывается потому, что ваш гуру достиг только пятнадцатой стадии — я живу на шестнадцатой! Ваш гуру пытается войти, но я не допускаю его — он продолжает попытки взобраться на шестнадца¬тую, а я продолжаю толкать его обратно на пятнадцатую».
Они были сильно шокированы. А когда я пришел туда в следующий раз, они сделали шестнадцать стадий, и их гуру был на шестнадцатой.
Я сказал: «Это не поможет. Ваш гуру смог войти на шестнадцатую, потому что я передвинулся на семнадцатую! Вы не можете держаться наравне со мной, ваш гуру должен быть на одну стадию позади».
Глупые идеи, просто игры ума... Я сказал: «Ваши писания говорят, что есть только пятнадцать, откуда же взялась шестнадцатая? — из-за того, что я упомянул о ней. Я не пребываю ни на какой стадии, я не заключенный. У меня есть крылья, и я летаю в открытом небе, где не остается даже следов, — что уж говорить о стадиях. Разве это какая-то школа? Кто-то в детском саду, кто-то в средней школе, кто-то в высшей школе; кто-то в колледже, окончил университет, кто-то занимается в университетской аспирантуре; кто-то достигает звания доктора философии, а кто-то доктор литературы».
Я сказал: «Не глупите. Уберите этот камень, ваш храм будет замеча¬тельным, а этот камень уродлив и демонстрирует ваше внутреннее желание: вы хотите сделать его лучше, чем Тадж-Махал».
Дух состязания — это не путь религии. Религия не состязается, потому что каждый приходит из одного и того же источника и уходит к одному и тому же источнику. Некоторые люди идут медленно, некоторые люди бегут, некоторые люди мчатся — это не имеет значения! Нет ни низшего, ни высшего.
У религии нет ничего общего с вашим так называемым обычным миром; она имеет отношение к вашей душе, к вашему духу. Вы должны быть одним органичным единством... — из такого органичного единства возникает музыка, которая божественна.
И он сказал: «Разве говорил я сегодня о чем-то ином?»
Он говорит священнику: «Вы не услышали меня. О чем еще я говорил целый день? — говоря о любви, говоря о созидании, говоря о сознании, говоря о свободе».
Но ум священника не считает эти вещи религиозными. Он подразуме¬вает разговор о Боге, разговор о небесах и аде, разговор о теории кармы, разговор о реинкарнации, — а все это просто слова, без всякого содержания.
Альмустафа говорит о подлинной религии. Я давал эту книгу, «Пророк», одному из моих коллег по философскому отделению университета — он изучал религию. Он просмотрел содержание и сказал: «Почему вы дали эту книгу мне? Она не о религии. Любовь, свобода, творчество, отношения между родителями и детьми — я не вижу в ней ничего о религии».
Я сказал: «Вы не знаете, что такое религия, а вы обучались почти двадцать лет! Не только вы в темноте, вы распространяли темноту на других людей. Это вопросы подлинно религиозные — а не Бог и ад с небесами».
На его столе я видел одну книгу, которую он читал, — «Небеса и ад» Сведенборга. Вот это «религия». И что же этот парень, Сведенборг, знает о небесах и аде? Выдумки! Итак, первое, что надо помнить: религия — не выдумка, не ловитесь на фиктивные идеи.
Религия это реальность, — ежедневная реальность, ежемоментная ре¬альность, которой вы живете. Вы можете жить вашей жизнью религиозно, вы можете жить вашей жизнью нерелигиозно, но еще раз запомните: определе¬ние не должно исходить от священников, определение должно исходить от мистиков.
Если вы спросите священников: «Что значит жить религиозно?» — то они будут говорить: «Ходите в церковь каждое воскресенье». А что такое церковь? — Ротари Клуб на религиозный лад. Она имеет социальную функцию; люди встречаются и болтают, и это хорошо. Что еще делать в воскресенье? А то, что вы ходите туда каждое воскресенье, придает вам престижности.
У индуистов другой подход — ходить в храм в любой день, в любое время. Но священнику тоже нужно спать, поэтому индуистские священнос¬лужители изобрели идею, которой не существует ни в какой другой религии, — что Кришна пробуждается утром, а вечером уходит спать, так что вы не можете прийти ночью. На самом же деле это бедному священнику необходимо поспать, иначе всевозможные идиоты станут ходить посреди ночи в любое время.
Человеческая глупость не знает пределов. Я останавливался в Пенджабе в одном доме у моих друзей, и когда я проходил по комнате, которая была их небольшим храмом, я не мог поверить своим глазам — никогда еще человеческие существа так не огорчали меня. У сикхов в гурудварах не бывает никаких статуй, они поклоняются книге, своей священной книге, Гуру Грантха Сахиб. Я не мог поверить тому, что увидел. Книга, Гуру Грантха Сахиб, была там, а прямо перед книгой — зубная паста и щетка.
Я сказал: «Никогда в жизни не думал, что зубная паста и щетка имеют какой-нибудь религиозный смысл!»
Тот сказал: «Имеют! Гуру Грантха Сахиб будет пробуждаться, и первое дело — почистит рот».
Я сказал: «Ты абсолютный идиот, ведь это же только книга. Если индуист несет пищу своему богу, это, по крайней мере, похоже на какую-то связь — его бог, по крайней мере, подобен статуе человека; хоть бог и не ест никогда, в этом есть определенный смысл. Но книга... за зубной пастой, я думаю, чашка чаю? Потом завтрак, потом чай, потом ужин».
Я спросил своего друга: «Вы хотя бы думали над тем, что делаете?» Но религия — это фикция; у религии, которой учили и которую изобрели священнослужители, нет связи с реальностью. Вот почему этот священник не мог взять в толк, что Халиль Джебран говорит о религии и ни о чем другом.
Не есть ли религия все дела и помышления?..
Это не вопрос поклонения; это вопрос жизни. Все ваши поступки, все ваши мысли должны быть религиозными. Но никогда не спрашивайте священника, потому что, если ваши мысли касаются красоты, истины, любви, он не сочтет их религиозными. Если вы действуете из сострадания, если ваши поступки — не что иное, как благодарность существованию, он не сочтет их религиозными.
А также то, что не есть дело и помысел, но изумление и удивление...
Поступки дальше всего, на самой периферии вашего существа; мысли чуть глубже. Но даже более глубокие области — изумление и удивление. Никакая религия не скажет, что изумление и удивление религиозны, что они добродетельны. Но я говорю вам: нет ничего более религиозного, чем глаза полные изумления, созерцающие прекрасный цветок.
Это настолько невероятно — от земли, у которой нет цвета, нет аромата, нет зелени, происходит дерево с зеленой листвой, которое приносит разноцветные цветы, различные ароматы и плоды. И это чудо, когда вы
видите дерево, потому что дерево движется против гравитации — гравитация тянет все вниз. Дерево даже не так зависит от гравитации, как вы; дерево продолжает восходить все выше и выше. Похоже, его судьба — звезды.
В Африке, где леса очень густые, деревья уходят очень высоко, говоря: «Привет!» солнцу, луне. Леса настолько густые, что небольшому деревцу или кустарнику нет никакого шанса увидеть небо, полное звезд, увидеть прек¬расный восход и прекрасный закат солнца. Деревья постоянно пребывают религиозными. Даже животные полны изумления, полны любопытства; своим собственным методом они тоже исследуют и разыскивают нечто.
В Швейцарии, на небольшом полустанке, есть статуя собаки. Собака эта принадлежала человеку, который ездил каждое утро на работу в город; он жил в маленькой деревушке. Его собака приходила провожать его каждое утро, а когда он возвращался вечером, собака ждала на платформе, привет¬ствуя его дома.
Но однажды человек ушел и больше не вернулся. Случилось несчастье, он умер. А собака ждала. Поезд пришел, собака заходила в каждое купе со слезами на глазах, высматривая своего хозяина. Все пассажиры ушли, но собака не уходила. Она ждала следующего поезда — возможно, человек пропустил этот поезд.
Она ничего не ела и ничего не пила, просидев на одном месте семь дней кряду. Поначалу начальник станции и персонал пытались прогнать ее прочь, но вскоре они почувствовали, что делают что-то нехорошее. С беспрерывно текущими слезами она проверяла каждый поезд днем и ночью. Ни один поезд не прошел без того, чтобы она не зашла в него и не заглянула в каждое купе. А на седьмой день голодная — потому что привыкла есть со своим хозяином — она умерла на том же месте в ожидании.
Разве вы скажете, что эта собака не религиозна? Она знала, что такое любовь, больше, чем человеческие существа. Она знала, что такое дружба, она знала, что такое посвящение. И деревня, и начальник станции поняли, что они были очень жестоки, гоня собаку прочь. Раскаявшись, они поставили памятник собаке, — которая до сих пор ждет, с глазами, устремленными на то самое купе, из которого обычно выходил ее хозяин.
Религия — это нечто столь бескрайнее. Она не ограничена никакой церковью, никаким храмом, никакой мечетью; она не ограничена никаким писанием. Это вопрос вашего сознания. Вы полны изумления, как малое дитя? Есть что-нибудь, что удивляет вас? Если ничто не удивляет вас и ничто не наполняет изумлением, вы мертвы; в противном случае все существование — это ваш храм. Деревья медитируют, птицы молятся, звезды непрерывно движутся вокруг центра, который науке еще не удалось обнаружить; быть может, их движение — не что иное, как молитва.
Как видится мне, религия — это не теология; тут больше поэзии, больше мистицизма, больше невинности, больше изумления, больше удивления.
...вечно возникающее в душе, даже когда руки обтесывают камень или трудятся за ткацким станом?
Можно заниматься чем угодно, но ваше сердце будет пребывать в медитации.
Великий индийский мистик, Кабир, был ткачом. У него были тысячи последователей, и они спрашивали его снова и снова: «Так не подобает, чтоб наш мастер продолжал ткать одежду, каждый базарный день ходить на базар, сидеть на улице и торговать своей одеждой. Мы здесь; мы можем сделать все необходимое для тебя — все, что захочешь».
Кабир рассмеялся и сказал: «Вы не понимаете, потому что можете видеть лишь то, что происходит снаружи. Когда я тку одежду, в глубине своего сердца я знаю, что я тку ее для Бога. В глубине своего сердца я знаю, что должен идти на базар, потому что этот неведомый Бог может прийти в любой маске как покупатель».
Он никогда не обращался к своим покупателям как-нибудь иначе, нежели «Бог». Он обычно говорил: «Так Ты пришел? Семь дней я трудился для Тебя. Помни, это не просто ткань — я вплетал в нее само свое сердце. Заботься о ней. Я делал это с великой любовью, с великой молитвой. Я понятия не имел, в какой маске Ты собираешься прийти, но Ты приходишь; всякий, кто приходит, является формой Бога. Это моя единствен¬ная религия. Я ткач; ткать молчаливо, с молитвой в сердце — вот моя религия».
Так что это не вопрос вашего занятия.
Кто может отделить свою веру от своих поступков или свои убеждения от занятий?
Но вот что происходит по всему миру: ваша вера — это не ваши поступки, ваши убеждения — это не ваши занятия, вы отделены от них; вы заточили своего Бога в храм. Время от времени вы ходите туда, а в остальное время ваше сердце нисколечко не волнует Бог.
Пока все ваши действия не станут вашей верой, вашим доверием, пока все ваши усилия не преисполнятся любовью и молитвой, вы не узнаете, что такое религия. Религия, которая известна вам, фальшива, и священники, которых вы знаете, не знают ничего о подлинной религии.
Ваши Папы, ваши шанкарачарьи, ваш Аятоллы Хомейни — это не те люди, которые знают, что такое религия.
Жил когда-то мистик, который был гончаром. Его звали Горакх. Даже после того, как он стал просветленным, он продолжал делать замечательную глиняную посуду. Много раз его ученики говорили: «Так не подобает».
Он отвечал: «Я горшечник. Я могу излить мою любовь, творчество и песню моего сердца только создавая прекрасные горшки, и я так счастлив, когда Бог приходит взять их у меня. Вот почему мне не надо ходить ни в какой храм: сам Бог приходит во многих обличьях в мой дом. А так как горшки созданы для Бога — это уже не просто ремесло. Это становится верой, это становится религией».
Кто может простереть свое время перед собой, говоря: «Это для Бога, а это для меня; это для моей души, а вот это — для тела?»
Ум, который мыслит разделениями, — не религиозный ум. Ум, который полагает, что есть нечто мирское и есть нечто священное, не религиозен.
Вы не можете сказать: «Это для Бога, а это для меня», — потому что тот, кто знает Бога, забывает о себе, — он не только забывает все о себе, он не обнаруживает себя вовсе. Либо вы можете существовать, либо Бог может существовать — вы оба не можете существовать вместе; тут невоз¬можно сосуществование. Если есть вы, тогда ваш Бог фальшивка. Только ваше исчезновение сделает Бога реальностью, истиной. Вы не можете даже отделить: это для моей души, а это для моего тела; они нераздельны, они сливаются в Боге.
Вы видите простоту этого? Тысячелетиями вы были разделены многими способами — тело отдельно, вы отдельно. Но можете ли вы прожить мгновение без дыхания? Дыхание — это функция тела, не души. Совсем как без души тело не может жить — оно умирает, возвращается к основным элементам жизни: воздух к воздуху, огонь к огню, земля к земле, вода к воде, небо к небу, — таким же образом без тела душа не может оставаться ни одного мгновенья. Их не двое, они сливаются в Боге, Бог мостом соединя¬ет их.
Поэтому не говорите: это для моего тела, а это для моей души — вы одно, единое. Уважайте свое тело точно так же, как вы уважаете свою душу. Ваше тело так же священно, как и ваша душа. В сущем все священно, потому что все бьется пульсом божественного.
Все ваши части — крылья, своими взмахами рассекающие простран¬ство.
Вы движетесь от момента к моменту, от одной стадии сознания к другой стадии сознания. Тело может крепко спать, но оно тоже сознательно. Вам известно, что, если вы спите, а комар начинает надоедать вам, — особенно в Пуне надоедают вам комары и полицейский комиссар, и комары даже немного более джентльмены: прежде чем сосать вашу кровь, они танцуют вокруг вас, они поют вокруг вас, они платят цену и не носят винтовок, — вы продолжаете спать, а ваша рука отгоняет комара. Тело обладает своим собственным сознанием.
Ученые говорят, что тело имеет миллионы и миллионы живых клеток, и каждая клетка обладает своей собственной жизнью. Вы потеряли способность удивляться, иначе вы бы удивились, прежде всего, своему собственному телу, — как тело превращает хлеб в кровь. Нам еще не удалось открыть фабрику, где хлеб можно превратить в кровь. И не только это, ваше тело отсортиро¬вывает то, что ему нужно, от того, что не нужно; ненужное отбрасывается, а то, что необходимо, выполняет разные функции.
Тело продолжает обеспечивать разные свои органы, разные части вашего тела всем тем, в чем есть нужда. Вы едите одну и ту же пищу для всех своих нужд; из одной и той же пищи созданы ваши кости, ваша кровь, ваша кожа, ваши глаза, ваш мозг, и тело прекрасно знает, что необходимо и куда необходимо. Кровь циркулирует, непрерывно доставляя определенные химикалии к определенным частям.
Не только это, тело знает также и приоритеты. Первый приоритет — это ваш мозг — стало быть, если не хватает кислорода, в первую очередь тело отдает кислород мозгу. Другие части выносливее и могут немного подождать, но мозговые клетки не настолько выносливы. Если они не получат кислорода в течение шести минут, они умрут, а коль они умерли, их не оживить.
Это огромная работа разума — сохранять бдительность к различным функциям. Когда у вас рана, тело прекращает обеспечивать определенные части, которые могут жить, и вначале исцеляет рану. Тотчас же белые тельца бросаются прикрывать рану, чтобы она не была открытой. А потом внутри продолжается работа, самая тонкая работа.
Медицина знает, что мы еще не настолько мудры, как тело. Самые выдающиеся врачи заявляли, что мы не можем лечить тело, тело лечится само — мы можем лишь помочь. Наши лекарства самое большее могут быть какой-то помощью, но основное лечение исходит от самого тела.
Удивительно, как это происходит. Это огромная работа. Мне пришлось узнать от одного друга-ученого, который изучал функции тела, что, если бы мы захотели выполнить все эти функции, нам потребовалась бы фабрика в одну квадратную милю со множеством сложных механизмов, компьютеров. И даже тогда мы не можем быть уверены в успехе — а ваши религии осуждали тело и твердили вам, что заботиться о теле нерелигиозно.
Джайнистские монахи не моются, потому что это забота о теле, это материализм. Они не чистят свои зубы. Гуру Грантха Сахиб чистит свои зубы, но джайнистские монахи не чистят. Обычно, встречаясь с ними в
прошлом, мне приходилось говорить им: «Не обижайтесь, но сядьте как можно дальше, потому что от вас воняет». Обнаженные, бродят дорогами Индии под жарким солнцем, потеют, покрытые грязью, не моя рта, не купаясь, — и им поклоняются из-за таких глупостей! Из-за того, что они отреклись от тела, не заботятся о теле. Они не знают даже, что тело есть, они никогда не удивлялись его чудесам. Поэтому не говорите: «Это для моей души, а это для моего тела», — вы едины.
Сначала внутри себя вы становитесь едиными со своим телом, потом становитесь едиными со своим сущим. В тот день, когда ваш пульс синхрони¬зируется с Вселенной и ее пульсом, вы обрели религию — но не раньше этого.
Лучше бы наг был тот, кто облачается в свою мораль, как в лучшие одежды.
Есть люди, которые полагают, что могут быть моральными, не будучи религиозными. Мораль — это всего лишь тень, которая следует за религи¬озным человеком, а не наоборот. Невозможно вначале быть моральным, а потом стать религиозным — поэтому-то священники и обучали вас сперва быть моральным! Они ставят телегу перед волами. А если вы никуда не двигаетесь — никакой эволюции, — то и нечему удивляться. Мораль — очень незначительная вещь.
Если ваше сознание поднимается на высоту религии, мораль придет сама по себе. Мораль растет, как листья на деревьях; вы просто поливаете деревья, вы ухаживаете за корнями. Вам не надо вытягивать листья из дерева, так вы уничтожите их; они появятся, когда придет время. Вы не должны волноваться о них. Но все ваши так называемые священники обучают морали, вот отчего люди и становятся лицемерами. Я никогда не сталкивался с моральным и нелицемерным человеком. Только религиозный человек обладает подлинной моралью.
...тот, кто облачается в свою мораль, как в лучшие одежды.
Люди пользуются моралью как декорацией для своего престижа. Халиль Джебран прав, когда говорит: «Лучше бы он был нагим». Хотя бы в своей наготе он был естественным, не лицемером. От существа естественного можно двигаться к существу религиозному, но из лицемерия вы не можете двинуться никуда, это уличный тупик, он не ведет никуда.
Моральная личность никогда не бывает радостной; она всегда печальна. Это естественное следствие стояния на своей голове. Если бы сущее хотело, чтобы вы стояли на голове, оно вырастило бы ноги у вас на голове. Но есть идиоты, которые пытаются улучшить природу.
Я никогда не видел ни одного йогина в целой стране, который проявлял бы сколько-нибудь разума, потому что, стоя на голове, вы расстраиваете всю систему, всю мудрость тела; слишком много крови устремляется к голове из-за гравитации. Так много крови не нужно — она затопляет... Если мозг затоплен кровью, его самые тонкие ткани, создающие разум, разрушены. Звери не были в состоянии создать разум по той простой причине, что они существа горизонтальные, и все их тело получает кровь в одной и той же пропорции.
Вы когда-нибудь наблюдали, зачем вы пользуетесь ночью подушкой? Без подушки вы не сможете спать, потому что поступает слишком много крови, — ваша голова ниже, чем тело, — а кровь продолжает будоражить весь ваш организм, и вы не сможете спать. Вам нужна подушка — держать свою голову чуть повыше, чтобы туда поступала правильная пропорция крови.
Никогда не будьте лицемером; какова бы ни была цена, вы должны платить — лучше уплатить ее. Лицемерие — это дешевка: у вас нечем платить, но вы разрушаете саму свою душу и саму возможность своего роста.
Ветер и солнце не причинят вреда его коже.
Не беспокойтесь. Даже если вы обнажены, ветер, дождь и солнце не прорвут до дыр вашей кожи.
Лицемерие не дает реальности достичь вас, оно становится барьером. Да, оно дает вам престиж, но что вы будете делать с престижем? — в нем нет ничего существенного.
И тот, кто в своем поведении следует этике, заточает свою птицу в клетку.
Слушайте свою природу, а не так называемых священников и проповед¬ников. Они дадут вам прекрасные одеяния морали и этичного поведения, но они разрушат самый центр вашего существа — или, как минимум, не позволят вам достичь собственной сущности. Упустить собственную сущ¬ность означает, что вы упустили всю свою жизнь.
Самая свободная песня не пройдет сквозь железные прутья и прово¬локу.
Самая свободная песня не может исходить из рабства, из тюрьмы; это просто невозможно. Только свобода становится песней, и песня эта — молитва, что исходит из вашей свободы.
И тот, для кого богослужение — окно, которое отворяют и затво¬ряют, еще не бывал в доме своей души, чьи окна — от зари до зари.
Религия не окно; это не воскресное занятие. Не может быть, чтобы из двадцати четырех часов на один час вы становились религиозными, а двадцать три часа занимались всем тем, что нерелигиозно. Вы думаете, час фальшивой религиозности превысит двадцать три часа искренней нечестности? Так что, если в конце вы обнаружите, что все ваше поклонение было напрасным, никто не будет в ответе, кроме вас самих. Ваша молитва, ваша медитация должна быть от зари до зари.
Рассказывают замечательный случай из жизни Гаутамы Будды. Один из его ближайших учеников, Ананда, был также и его хранителем. Он спал обычно в той же комнате. Он следовал за Гаутамой Буддой, как тень, двадцать четыре часа в сутки. Он был озадачен одной вещью — тем, что Будда спал в определенном положении, которое стало известно благодаря Будде как «поза льва». Он оставался всю ночь в одном и том же положении, он не метался и не ворочался.
Ананда наблюдал за ним, много раз поднимаясь среди ночи, но тот был в одной и той же позе. Однажды он спросил: «Меня сейчас очень сильно мучает один вопрос, и я должен задать его. Я и не предполагал задавать такие глупые вопросы, но этот вертится в моем уме: целую ночь ты остаешься в одной и той же позе, ты спишь или нет?»
Будда сказал: «Тело спит, потому что тело устало, но что касается моего сознания, оно не может спать; так что я сплю, и все же часть меня свидетельствует. И я нашел подходящее положение, наиболее успокаива¬ющее положение; поэтому мне не требуется изменять его».
Вы, очевидно, замечали, что действительно меняете свою позу много раз за ночь, если ваш ум беспокоен. Если ваш ум расслаблен, вы изменяете положение реже, но если ум полностью превзойден, вы можете спать в одном положении.
Люди интересовались, как это я высиживаю в одной и той же позе два-три часа каждый день утром и вечером. Я нашел подходящее положение для своих ног, и когда я говорю с вами, я целиком и полностью увлечен этим, а мои ноги прекрасно знают, что нельзя мешать мне — ведь я никогда не мешаю им. Это просто дружеский контракт.
Медитация — это не что-то, что вы делаете, а после переходите к другим вещам. Медитация — это нечто вроде дыхания: что бы вы ни делали — дыхание продолжается.
Люди приходят и спрашивают меня: «Какое время подходит для меди¬тации — утро, вечер, ночь? Как долго нужно медитировать?» Они задают неправильные вопросы.
Это не вопрос подходящего времени. Всякий раз, когда вы медитируете, это подходящее время, а всякий раз, когда вы не медитируете, это непра¬вильное время. И это не вопрос — как долго вы должны медитировать. Медитация должна стать вашим пульсом; даже когда вы спите, медитация продолжается, как подводное течение. Значит... от зари до зари...
Я повидал всевозможных так называемых религиозных людей. В моей деревне прямо перед домом была лавка со сладостями. Тот человек был очень: религиозным — так сказать, религиозным; у него в руках постоянно были-четки. Чтобы избежать людского взгляда, он сделал мешочек, в мешочке держал свои руки с четками и продолжал повторять: «Рама, рама, рама... — с каждой бусиной. Такая бусина — это средство для счета; иначе вам придется говорить: «Рама один, рама два, рама три...», а это будет трудным и более запутанным, и вы можете сбиться со счета. Там сто восемь бусин, так что если вы обходите один круг, у вас получается имя Божье сто восемь раз. Потом начинается второй круг, и так продолжается.
Если во время этого занятия входит собака и он гонит ее, бусины продолжаются, а он забывает «Рама» и издает какие-то звуки, чтобы пришла: его жена и прогнала собаку. Если приходит покупатель, одна рука продолжает ритуал, а он продает конфеты и торгуется о цене. Я удивлялся: «Что это за вид медитации?» Это не медитация; это очень бедная подмена ее.
Тибетцы более разумны. У них нет четок, у них колесо со ста восемью спицами. Они продолжают заниматься своими делами и вращают колесо» Когда колесо замедляется, они вращают его снова, и их работа продолжает¬ся. Один лама стоял рядом, и я спросил: «Вы слыхали об электричестве?»
Тот спросил: «Почему вы спрашиваете об этом?»
Я сказал: «Излишнее беспокойство! Присоедините ваше колесо к элек¬тричеству, и оно будет двигаться, как все вентиляторы движутся. Вам не нужно будет хлопотать. Даже если вы выйдете, молитва будет продолжаться; даже если вы умрете, молитва будет продолжаться».
Люди обманывали даже сущее, даже свое собственное существо. Но это полнейшее неразумие.
Медитация не означает повторять имя, не означает декламировать мантру; это означает оставаться молчаливым, центрированным, умиротворенным. Тогда вы можете делать все, но ваше внутреннее молчание остается неприкосновенным, ваша безмятежность остается необеспокоенной. И это внутреннее молчание и безмятежность проявляется в ваших глазах, в ваших руках, в том, как вы идете, как сидите — это придает вам грацию, красоту.
Это и было определение Халиля Джебрана: не красота нужна, а экстаз. Если ваш внутренний мир остается молчаливым, вы будете жить экстатично от зари до зари; вся ваша жизнь станет медитацией. Медитация не ритуал. Она должна стать самой вашей жизнью, самим вашим существом; и тогда все, что вы делаете, будет грациозным и красивым.
В этом молчании вы войдете в контакт с молчанием сущего, потому что сущее понимает только один язык, и это язык молчания. Оно не понимает ни санскрита, ни древнееврейского, ни арабского, ни пракрити, ни пали; оно не понимает никакого другого языка, кроме языка молчания. Когда вы ничего не говорите, вас слышно; когда вы говорите что-то, вы просто расточаете свое дыхание.
Когда вы настолько молчаливы, что будто отсутствуете, происходит чудо — я назову это величайшим чудом. Когда вы отсутствуете, вы обретаете присутствие, которое божественно; достичь этого присутствия и значит быть религиозным. А путем к этому присутствию является религия. Его нет в писаниях и его нет в синагогах и гурудварах — оно внутри вас.
Да, я говорю вам снова: Царство Божие внутри вас.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.




17
ВНУТРИ ВАС СКРЫТЫ ВСЕ ЛЮДИ.

6 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Ваша каждодневная жизнь — храм и ваша религия.
Когда бы вы ни вошли в него, берите все свое с собой. Берите плуг и горн, молот и лютню,
Те вещи, что вы сделали по необходимости или для удовольствия.
Ибо в мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов, ни пасть ниже своих неудач. И берите с собой всех людей:
Ибо, поклоняясь, вы не можете ни взмыть выше их надежд, ни опуститься ниже их отчаяния.
И если бы вы познали Бога, вам не пришлось бы разгадывать загадки.
Посмотрите вокруг, и вы увидите, как Он играет с вашими детьми.
Посмотрите в пространство, и вы увидите, как Он ступает по облакам, простирает руки-молнии и нисходит дождем,
Вы увидите, как Он улыбается в цветах, поднимается и машет руками в деревьях.
В этом одно из несчастий, что подлинная религия была разрушена — не нерелигиозными, а так называемыми религиозными людьми мира... не теми, кто не верит в Бога, а теми, кто верит в Бога, небеса, ад и всю эту чепуху. Подлинная религия не имеет ничего общего с Богом. Это также и не жажда награды после жизни, и не страх наказания в аду.
Подлинная религия знает не прошлое, не будущее, но один этот миг, только настоящее. Подлинной религии нет в храмах, мечетях, синагогах и церквях. Те, кто пытаются отыскать ее там, напрасно теряют свои силы. Ее нужно искать не через что-то созданное человеком, а через нечто созданное всем существованием, включая и самого человека. Вы не можете изваять Бога в виде статуи, ведь Бог — это не что иное, как сам источник жизни.
Бог не имеет своего собственного лица, не имеет своих собственных рук, не имеет своих собственных глаз; но если вы молчаливы, безмятежны, любящи, — внезапно ваши руки становятся Божьими руками; ваши глаза начинают видеть совершенно другим образом — они становятся глазами Бога. Все остается тем же — и все же все меняется, потому что изменились вы.
Бог — это путь жизни, стиль жизни — жить в созвучии с сущим.
Бог не личность, а просто определенный способ войти в созвучие с сущим, полюбить все то, что окружает вас. Подлинная религия — не что иное, как любовь, несвязанная, нескованная.
Халиль Джебран говорит: Ваша каждодневная жизнь — ваш храм... Фактически, чтобы избежать ее, мы и создали храмы. Храмы — это не места, где живет Бог; это места, которые мы создали, чтобы обманывать самих себя. Бог во всем окружающем пространстве, везде, но для того, чтобы быть настолько поглощенным, одержимым и очарованным Богом, чтобы каждый миг стал затоплен Им, требуется смелость, требуется мужество, требуется безмятежное сердце — открытое, доступное, восприимчивое. Чтобы избежать этого, мы создали всевозможные храмы. Это храмы не для поиска Бога, а для бегства от Бога. Ваши религии — это не религия, а бегство от религии.
Они вроде игрушек — жалкая подмена, мертвая, без жизни, без песни, без танца. Но странно то, что все человечество обманывало себя. Тут должна быть какая-то глубокая психологическая причина.
Мне вспоминается замечательная история Рабиндраната Тагора. Он говорит:
«Я разыскивал Бога многие, многие жизни. Время от времени я видел Его проблеск около далекой-далекой звезды, и я бросался к той звезде. Но когда я добирался туда, Он пропадал.
Снова я видел Его где-то еще, далеко, но это было всегда далеко, и путешествие на такое расстояние требует времени, а Бог не что-то мертвое — это нечто текущее, постоянно движущееся. К тому времени, как я достигал места, где видел Его, Он уже танцевал где-то еще. Я слышал танец, я слышал музыку; Он играл на флейте, я слышал флейту. Я видел Его, но всегда так далеко.
И все же я не останавливался. Это был Вызов... Во мне возникла твердая решимость найти Его — сколько Он будет убегать от меня? И, разумеется, однажды я достиг прекрасного дома, а табличка на доме гласила: Дом Бога. Я был полон радости, что мое путешествие не было напрасным, я разыскал Его; осталось сделать всего несколько шагов и постучать в дверь.
Танцуя от радости, я взошел по тем мраморным ступеням. Я уже было, собрался постучать в дверь, но моя рука остановилась, словно парализован¬ная из-за внезапно пришедшей ко мне мысли: «Если Он откроет дверь и я встречу Его, что тогда? Всю свою жизнь я исследовал, всю свою жизнь я был в постоянном поиске — я знаю только, как исследовать и как искать. Встретить Бога будет смертью для меня, ведь я — не что иное, как исследование, поиск. Это будет смертью для вызова — а что такое жизнь без вызова?»
Я убрал свою руку назад и снял свои ботинки, ведь кто знает? — Он мог услыхать шум на ступенях, открыть дверь и сказать: «Куда ты идешь? Я здесь». Взяв в руки ботинки, я убежал прочь. Я даже не оглянулся — вдруг Он стоит на пороге и наблюдает, и тогда бегство стало бы более трудным и мучительным.
С того времени я разыскиваю Его снова, и я вижу проблеск то здесь, то там. Я знаю, где Он живет, поэтому только этого места я и сторонюсь, продолжая везде исследовать, разыскивать, расспрашивать, разузнавать: «Где есть Бог? Что есть Бог?»
Эта история потрясающе глубока. Вы задумывались когда-нибудь над этим — если вы встретите Бога, что вы скажете Ему? Что вы собираетесь делать с Ним? Он будет уличным тупиком, Он будет вашей могилой, потому что за Ним нет ничего. Вы искали с огромной интенсивностью, с огромной страстью и стремлением, и вся страсть и все стремление исчезнут.
Возможно, это и есть причина, почему каждый продолжает искать Бога, и все же никогда не встречает Его. Возможно, каждый знает дом, где Он обитает, так что они сторонятся только того дома — есть целая Вселенная, чтобы искать и исследовать. Или, возможно, Бог понимает, что Он должен оставаться исследованием, вопросом, поисками и никогда не становиться опытом.
Точно, как со своей стороны вы сторонитесь того дома, возможно, и Он тоже живет в том доме, опасаясь, что однажды может постучать какой-то идиот; какой-то полицейский комиссар может дать ордер на обыск, а полицейские офицеры с их винтовками проделают это привычным методом, насильственно, и в доме Бога. Но говорю я вам: они не обнаружат там Его. Не только вы избегаете Его, Он тоже избегает вас, потому что Он тоже опасается. Встреча обернется грандиозным замешательством: и вам нечего сказать, и Ему нечего сказать. Неужели вы будете говорить о погоде?
Разве вас не посещала хоть однажды мысль, что сама идея Бога как личности — вздор? Нигде нет Бога как личности: все храмы, все эти мечети, синагоги и церкви пусты. Изготовленные ушлыми священниками, они не имеют ничего общего с религией. Халиль Джебран прав, когда говорит: Ваша каждодневная жизнь — ваш храм.
Признать этот простой факт, — что ваша повседневная жизнь является вашим храмом и вашей религией, — всего лишь понимание этого простого факта оборачивается великой трансформацией. Вы уже не сможете делать многие вещи, которые делали всегда, потому что повсюду — священная земля, и каждый миг вы имеете дело с Богом.
Вы не сможете обманывать своих клиентов; вы не сможете властвовать над своими детьми, потому что они ближе к Богу, чем вы. Их невинность — это мост, ваши знания — это стена, Китайская стена; вы можете лишь почитать детей. Вы не можете действовать прежним способом, ведь теперь вы всегда внутри храма и каждый из ваших поступков является молитвой. Каждое мгновение вас окружает Бог. Его присутствие будет чувствоваться даже в вашей жене, в вашем муже, в вашем друге, в вашем враге, ведь кроме Него никого другого не существует.
Сделать всю жизнь храмом, всю жизнь религией — это единственный путь настоящего искателя.
Он не пойдет заглядывать в святые книги. Книги есть книги; нет книги святой и нет книги нечестивой. Читайте их, если вы наслаждаетесь их прозой; читайте их, если вы наслаждаетесь их мифологией, но помните: книга не может передать вам вкус религии.
Да, цветок способен сделать это; летящая птица способна сделать это; дерево, восходя высоко и танцуя под солнцем, способно сделать это. Само сущее становится вашей святой книгой: читайте ее, слушайте ее, и шаг за шагом вы осознаете, что окружены энергией, которой вы совершенно не знали.
Почти как рыба, которая не знает ничего об океане, потому что она родилась в океане, она жила в океане, и однажды она умрет в океане. Она была частью океана, просто волной; она не знает ничего об океане. Рыба узнает океан, лишь когда рыбак вытаскивает ее из океана и бросает на прибрежный песок. Тогда она знает, что потеряла свой настоящий дом, которого она никогда не осознавала. Теперь она жаждет, старается всеми возможными путями вернуться назад и прыгнуть в океан. Только вне океана она осознает то, что она потеряла.
Люди осознают только во время смерти, что они теряют, потому что смерть приходит как рыбак, вытаскивая вас из океана жизни. Как только вас вытаскивают из жизни, вы вдруг соображаете: «Боже мой! Я был живым, и я никогда не знал этого. Я мог танцевать, я мог любить, я мог петь — но теперь уже слишком поздно».
Люди осознают только во время своей смерти, что они постоянно были окружены вечной энергией жизни, но никогда не принимали участия в этом. Ваша повседневная жизнь — вот ваш храм и ваша религия. Действуйте осознанно, действуйте сознательно, и многие вещи начнут изменяться.
Человек, который понимает, что вся жизнь — это храм, это религия, не может продолжать убивать животных ради еды, ведь если божественны вы, то и они тоже божественны. Если Бог бьется в вашем сердце, Он бьется и в сердце оленя. Как же вы можете убить оленя? — такого прекрасного и такого величавого... такого быстрого, он движется, как стрела. Разве вы видели когда-нибудь уродливого оленя? Вот почему у оленей нет никакого конкурса красоты, какой смысл? — они все прекрасны. Разве вы видели когда-нибудь льва, который не прекрасен?
Но человек становится уродливым. Каждый ребенок рождается прекрас¬ным, но по мере роста он начинает обучаться методам быть уродливым, быть соперничающим, быть завистливым, быть насильственным. Постепенно он теряет всякий контакт с жизнью, потому что он потерял благоговение перед жизнью.
Если вы спросите меня, я скажу, что религия — это благоговение перед жизнью. А если у вас нет благоговения перед жизнью, вы не можете представить себе все сущее — деревья, птицы и звери — как различное выражение одной и той же энергии. В истоке мы братья и сестры зверям, птицам и деревьям; и если вы начинаете чувствовать такое братство и сестринство, вы получите первую пробу того, что есть религия.
Когда бы вы ни вошли в него, берите все свое с собой.
Берите плуг и горн, молот и лютню,
Те вещи, что вы сделали по необходимости или для удовольствия.
Ибо в мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов, ни пасть ниже своих неудач.
Ничего не отбрасывайте как мирское.
Плуг и горн, молот и лютня — с чем бы вы ни работали, относитесь к этому с почтением. Люди не уважают даже других людей; люди так обращаются с другими людьми, словно это вещи.
Вы задумывались когда-нибудь, что ваш слуга — это также и ваш брат, у него такое же звание, как и у вас, он нуждается в чувстве собственного достоинства так же, как оно необходимо вам? Нет, слуга проходит по вашей комнате, а вы даже не обращаете внимания — как будто никто и не проходил. Будто у слуги нет души. Разве вы купили душу слуги?
Как часто случалось, что вы не видели лица своей жены, хоть вы и живете вместе двадцать четыре часа в сутки? Как часто вы не видели лица своего мужа или своей жены? Так могло продолжаться годами.
Вы уже принимаете друг друга как должное: она становится вещью для вас, вы становитесь вещью для нее. Она пользуется вами, как и вы пользуетесь ею. Вы оба разрушаете друг друга; вы отнимаете у других человеческую природу, саму их душу.
Подлинная религия наделяет жизнью и душой даже вещи. Вы можете коснуться этого стула с любовью и почтением: это ничего не будет стоить вам, но принесет в жизнь безмерное прозрение. Религиозный человек — это единственный волшебник в мире: все, к чему он прикасается, оживает. Дело не в том, что он касается; дело в том, что он изливается в это. Он изливает свою собственную жизнь.
Жить религиозной жизнью — не значит отвергать сущее и убегать в горы. Это путь труса и слабака; это путь искалеченного и неспособного; это путь тех, кто не обладает разумом увидеть Бога всюду вокруг себя. Когда вы отвергаете жизнь, вы отвергаете Бога — кого другого вы можете отвергнуть? Когда вы отвергаете вашу жену или вашего мужа, кого, по-вашему, вы отвергаете? И где вы собираетесь искать Бога?
В жизни Гаутамы Будды есть один случай, говорить о котором буддисты стараются избегать; они не обсуждают его. Когда Гаутама Будда стал просветленным... А что такое просветление? — это истинное переживание того, что все сущее божественно, что это храм Божий и что каждый — это либо Бог пробужденный, либо Бог спящий — но в этом нет различия. Тот, кто спит, может проснуться за минуту, просто немного холодной воды надо брызнуть в его глаза. Может быть, он и разозлится сначала, может, и заорет на вас — люди также швыряют своими будильниками.
Меня спрашивают снова и снова: «Почему люди так разгневаны на тебя?» Я говорю: «Это понятно. Когда люди спят, они не желают никакого будильника рядом с собой; а я не обычный будильник. Я пробую все возможности — даже если мне придется бороться с человеком, я подниму его с кровати. Даже если он и разгневается, об этом нечего беспокоиться. В момент пробуждения он поймет, что его гнев не был справедливым».
В тот миг, когда Гаутама Будда стал просветленным, первое, что он сказал Ананде, было: «Мне хочется пойти в мое королевство. Двенадцать лет прошло с тех пор, как я покинул свой дворец. Я покинул маленького ребенка, которому был всего один день от роду, — моего первого ребенка; сейчас ему, должно исполниться двенадцать лет. И все эти двенадцать лет моя жена, Яшодхара, должно быть, очень сердилась. Она женщина культурная, прекрасная и утонченная — может, она даже и не выразила свой гнев никому, но в своем сердце она несла рану.
Первое, чего я хочу, — это возвратиться и увидеть мою жену, моего ребенка и моего отца. Он должен быть старым, если до сих пор жив. Он, наверное, выплакал свои глаза, ведь я его единственный сын».
Они достигли дворца и вошли туда. Ананда имел привилегию, которую, он испросил перед своим посвящением. Он был старшим двоюродным братом, Гаутамы Будды, поэтому перед тем, как его посвящали, он попросил: «После посвящения я буду учеником, а ты будешь мастером, и на все, что ты скажешь, мне придется говорить да. Тут нет места никакому нет.
Таким образом, прежде чем стать учеником, я хочу прояснить три вещи. Первое: ты никогда не будешь отсылать меня далеко от себя так, как ты, отсылал других людей распространять послание. Даже если я стану просвет¬ленным, ты не отошлешь меня распространять послание. Второе: даже если среди ночи я приведу к тебе кого-то, кто хочет задать вопрос, ты не скажешь: «Я устал за целый день от ходьбы, из одного селения к другому селению, не думаешь ли ты, что середина ночи — время неподходящее? Ты не можешь подождать до завтрашнего утра?»
Ты не можешь сказать так, потому что завтра неопределенно. И третье; я буду присутствовать при каждом частном разговоре, с кем бы ты ни беседовал, даже с великим императором, — не имеет значения. Я буду присутствовать там, потому что хочу знать все — не только то, что ты, говоришь массам, но также и то, что ты говоришь наедине, потому что, наедине ты должен говорить большие секреты, более сокровенные истины. Поэтому обещай мне эти три вещи».
Гаутама Будда сказал: «Ты мой старший брат, так что я не могу сказать тебе "нет". Я обещаю; но запомни, только три вещи».
Когда они вошли во дворец, Будда остановился и сказал Ананде: «Хоть у тебя и есть привилегия, присутствовать при каждом разговоре, умоляю тебя, чтобы ты не шел со мной, когда я пойду увидеться со своей женой, по той простой причине, что она женщина очень культурная, и в твоем присутствии она не проявит своего гнева, она не выскажет своих слез. И она придет еще в большее раздражение оттого, что я пришел через двенадцать лет, да еще и привел кого-то с собой, чтобы она не могла выразить, что у нее на сердце. Мне хочется, чтобы она вопила на меня, кричала, оскорбляла меня, чтобы она смогла отвести душу. Я чувствую ответственность».
Ананда понял; он сказал: «Я могу сделать это исключение. Можешь идти — я подожду за дверью».
Разумеется, Яшодхара оказалась очень разгневанной. Она не сердилась за то, что Гаутама Будда оставил дворец, отрекся от царства и ушел в горы медитировать и искать истину. Не это разгневало ее; она кричала: «Ты не доверял мне! Ты мог бы рассказать мне об уходе. Неужели ты думаешь, что я препятствовала бы тебе? В моем теле тоже кровь дочери воина, и я могу провожать тебя на поле битвы, не проронив ни единой слезы из своих глаз, зная, что, быть может, никогда не увижу тебя снова...
Если бы ты прямо сказал мне, что собрался на поиски истины, я бы ни за что не рассердилась. Мой гнев не из-за твоего ухода, мой гнев оттого, что ты не доверял мне достаточно, ты не любил меня достаточно».
На самом деле, перед тем, как покинуть дворец, Гаутама Будда зашел в комнату своей жены просто увидеть лицо своего ребенка, которому был всего один день от роду. Но ребенок с матерью были вдвоем под пледом — ночь была прохладной — и он не смог увидеть ребенка. Он побоялся поднимать плед, чтобы посмотреть на ребенка, — боялся, потому что шевелить плед было опасно: если бы его жена проснулась, она подняла бы ненужную суматоху вокруг этого и разбудила бы весь дом.
Тогда бы и отец, который на него надеялся... Гаутама был его единс¬твенным сыном, а сам он уже состарился, — он бы сказал своему сыну: «На тебе ответственность... и сейчас, вместо того, чтобы принять ответственность и сделаться царем, ты собираешься оставить семью; ты собираешься отречься от царства».
Будда сказал: «Я пришел с тяжелым сердцем. Я знаю, я причинил тебе боль, но я знаю также, что у тебя столько любви ко мне, что ты можешь простить меня. Я просто пришел извиниться».
Далее и произошло то, что я хотел подчеркнуть, из-за чего я привел случай с Буддой. Его жена сказала: «Мое прощение тут ни при чем. Ты попросил — этого довольно. Всего один вопрос я хочу задать тебе: ты обнаружил истину; неужели ты не смог бы обнаружить ее здесь, во дворце? Было ли абсолютно необходимо уходить в пещеры в горах? Разве истина недостижима здесь?»
И Будде пришлось признать: «Когда я уходил, я не осознавал этого, но сейчас я знаю: истина достижима всюду; нет нужды уходить в определенное, место искать ее. Но это я могу сказать только сейчас, в то время, когда я отрекался, я был невежествен».
Вам ясно значение этого? Буддисты избегали этой истории, потому что не хотели принять ее значение. Значение ее в том, что любое отречение из невежества, и для тех, что стали просветленными, не бывает отречения, есть только радость.
Любое отречение бессознательно; это как будто бы вы гуляете во сне. Но в миг вашего пробуждения Бог повсюду. Буддисты игнорировали эту историю по той простой причине, что если такая история станет известной всему миру, кто же будет отвергать мир?
За двадцать пять столетий миллионы людей отвергли мир. Увы, они и понятия не имели о собственном заявлении Будды. Это неважно, может, вы и не осознаете того, что вас окружает определенная энергия, которая переживается как Бог, когда вы пробуждаетесь; но даже если вы и не осознаете, энергия есть, так что нет нужды никуда ходить.
Что необходимо — так это двигаться от сна к пробуждению. Это путешествие внутрь; не от этого места к тому месту, не отсюда к Гималаям, но от бессознательного - к сознанию.
Всякий раз, когда вы входите туда, в храм жизни — вся жизнь является храмом, и вам придется нести свои орудия, все то, чем вы занимаетесь. Если вы музыкант, у вас будут ваши инструменты; если вы врач, у вас будут ваши инструменты; если вы дровосек, у вас будут ваши инструменты. Всякий раз, когда вы входите туда, берите с собой все свое, все то, что у вас есть.
Берите плуг и горн, молот и лютню,
Те вещи, что вы сделали по необходимости или для удовольствия.
Ибо в мечтаниях...
Когда вы испытываете нечто запредельное... то, что в японском дзэн люди называют «сатори», Халиль Джебран называет «мечтания».
Когда вы становитесь немного осознающими, не полностью сознательными — как поутру вы осознаете, что птицы начали петь и солнце вошло через окошко, а вы переворачиваетесь и натягиваете на себя одеяло, — это и есть «мечтания». Вы проснулись, но вам нужно еще немного времени; вам хочется насладиться этим мгновением покоя — птицы поют, тепло солнечных лучей и свежий воздух, входящий к вам в комнату. Вы пробудились, но не полностью пробудились; вы наполовину пробужденный, наполовину спящий.
Люди часто спрашивают меня: «В чем различие между сатори и самадхи?» Это и есть различие:

Сатори — это полупробуждение-полусон.
Самадхи — это полное сознание.
Но если вы пробуждены наполовину, вам недолго ждать полного пробуждения. Всего лишь небольшой удар посохом мастера по вашей голове - и вы выскочите из постели. Даже в своих мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов...
Чего бы вы ни достигли в жизни, вам никогда не подняться выше этого...
...ни пасть ниже своих неудач.
Так что не тревожьтесь: открывая себя полностью перед жизнью, вы не можете взойти выше своих успехов, и вы не можете упасть ниже своих неудач. И если вы понимаете то, что Бог повсюду — что Бог на высотах и Бог в глубинах, Бог в ваших успехах и Бог в ваших неудачах...
Фактически, это Бог достигает, и это Бог терпит неудачу — почему вы должны тревожиться? Просто оставьте все Ему. Вы оставляете все сущему — и вы безмятежны: нет напряжения, нет ответственности, нет бремени, нет тревоги. Если сущее может позаботиться о звездах и горах, реках и океанах, неужели сущее не может позаботиться о вас?


 

Фактически, вы напрасно живете, мучаясь и опасаясь, чтобы никто не проведал о ваших неудачах, считая, что вы должны демонстрировать миру только свою лучшую часть. Но беспрерывно держать лучшую часть на виду — это огромное напряжение. Это возможно, если вы играете в драме — на миг вы можете остаться там навсегда. Вот отчего ваши любовные отношения терпят неудачу, ведь в своих любовных отношениях вы демонстрируете только свои высоты.
Встречаясь со своей возлюбленной на пляже, вы оба сохраняете свои высоты и думаете друг о друге, что нашли личность, которая на самом деле создана для вас. Но эти высоты можно сохранять только на берегу моря. Когда женщина на кухне усталая... мужчину беспрерывно изводило на работе начальство, и он приходит домой подавленный, а жена была весь день одна, борясь с одиночеством, — им не удержать своих высот. Они оба взорвутся, они оба выплеснут то, что у них внутри. А коль скоро вы живете с кем-то двадцать четыре часа в сутки, очень трудно продолжать игру. Незначитель¬ная вещь может нарушить вашу игру, и реальность может выйти наружу.
Это произошло в деревне... В Индии каждый год историю Рамы инсце¬нируют по всей стране. История о том, как брат Рамы, Лакшмана, был ранен стрелой с вражеской стороны. То была отравленная стрела, и лучшего врача тех дней просили о лечении. Лакшмана лежал на подмостках, умирающий, почти мертвый, в обмороке.
Врач сказал: «Спасти его очень трудно. Есть лекарство, определенная трава, что растет на определенной горе; но расстояние слишком велико, и если за двадцать четыре часа траву не доставить, спасти его нет возмож¬ности».
Один из последователей Рамы — вы, очевидно, видели его статую повсюду, бог-обезьяна Хануман, — сказал: «Не беспокойтесь». Он был царем обезьян, великой обезьяной; он сказал: «Я могу достичь горы, но беда в том, что я необразованная обезьяна и не знаю травы, о которой вы говорите. Вы должны дать мне четкие указания, так, чтобы я мог доставить нужную траву; иначе я могу принести что-то, что не окажется нужной травой. Я не врач».
Врач сказал: «Это не проблема. Ту траву легко распознать, по ночам, она пылает, как светляки. Когда ты увидишь ночью траву, что пламенеет светом, она спасет Лакшману».
Хануман отправился, но он был поражен: там оказалась не одна трава, которая светилась, на горе было много таких трав.
Он воскликнул: «Боже мой! Как же мне выбрать? Тот старый идиот дал мне всего один признак, но этот признак подходит к множеству других трав».
Он видел: «Это разные травы, но все они пламенеют», — а времени вернуться и разузнать, снова не было. Обезьяна есть обезьяна: он подумал, что лучше будет забрать всю гору, — «Пусть этот старый дурак выбирает траву, какую захочет».
Так что он принес целую гору. Но на спектакле в маленькой деревне это очень трудный процесс. Гора сделана из картона: есть свечи, трава и веревка, которая наматывается на колесо; прямо наверху человек, который вращает его, — и Хануман взлетает на веревке.
К тому моменту, когда он возвращался с горой, что-то сломалось и колесо застряло. Это Индия — не Германия. Не удивительно, что оно движется, удивительно, как оно движется так быстро! И вот Хануман висит там, а вся публика смеется: «Вот так диво!» А Рама беспрерывно повторяет; то, что ему положено сказать только раз: «Хануман, приходи скорей!»! Хануман просто висит там, а люди смеются, они не могут сообразить, что не ладится. Он пришел, гора есть, трава есть, свечение есть — и, кроме Рамы, все смотрят на Ханумана. Один Рама смотрит вниз и продолжает твердить: «Хануман...» — он не находит слов, зная что Хануман повис там.
В конце концов, руководитель взобрался на подмостки и попытался починить колесо, но ничего не произошло — колесо и не пошевельнулось; поэтому в спешке и напряжении он разрубил веревку, Хануман рухнул виз и вся гора рассыпалась. Естественно, он очень разгневался; он совершенно забыл, что играет роль Ханумана. Рама продолжил: «Хануман, ты спас жизнь моему брату!»
Хануман ответил: «Твой брат! А как же мои ноги?!»
Даже Лакшмана открывает глаза посмотреть, что происходит, и Хану¬ман говорит ему: «Закрой глаза! Тебе не положено открывать глаза — ты без сознания. Скажите мне, кто обрубил веревку, и, пока я не отлуплю его хорошенько, этот спектакль не продолжится».
Пришлось опустить занавес. Кое-как его вытащили, предложили сладос¬ти, но он говорит: «Не хочу ничего. Сначала я хочу узнать, кто обрубил веревку!» Руководитель сбежал: тот человек был деревенским борцом, он был опасным человеком и мог на самом деле поколотить!
Все утешали его словами: «Послушай, это руководитель, но он сбежал — утром мы зададим ему хорошую трепку».
Но по прошествии некоторого времени актер, игравший Ханумана, сказал: «Нет, сейчас у меня не получится... я слишком взбудоражен». Он подобрал свой хвост, который висел у него сзади, отшвырнул его прочь и сказал: «Вы можете искать другого Ханумана, а я иду за руководителем. Найду, где он прячется, и пока не изувечу его, не намерен играть эту роль».
Игра возможна, только если все проходит гладко, но как может все проходить гладко двадцать четыре часа в сутки между мужем и женой? Тут или там колесо застревает — и тогда обязательно случаются поломки.
Если вы делаете всю свою жизнь просто игрой — показывая только высоты и не показывая глубин, — скоро вы попадете в беду, потому что невозможно скрыть свою темную сторону. Даже сущее не может скрыть это. Когда осень приходит, листья должны опадать, вам не скрыть этого. А когда придет весна, вырастут новые листья, распустятся цветы. Когда ночь приходит, становится темно — если вы закроете свои глаза, не будет никакой разницы.
Жизнь состоит из них — долин и вершин.
Религии разрушали человека, потому что они заставляли вас всегда быть на вершинах. Долины не для добродетельных, они для грешников; для добродетельных только вершины.
В сущем не бывает разделения.
Каждая вершина имеет свои собственные долины, они всегда существу¬ют вместе. Ни долины не могут существовать без вершин, ни вершины не могут существовать без долин.
Человек, понимая, принимает и то, и другое.
В таком приятии он становится интегрированным, он становится единым.
И берите с собою всех людей:
Ибо, поклоняясь, вы не можете ни взмыть выше их надежд, ни опуститься ниже их отчаяния.
Человек не остров, поэтому никогда не считайте себя феноменом, отделенным от сущего. Внутри вас скрыты все люди, — все люди, что умерли, все люди, что живы, все люди, что могут появиться в будущем. Вы несете все прошлое с собой, и вы несете все будущее внутри себя.
Вы не одиноки, вы — Вселенная.
В вас есть грешник, и в вас есть святой. И не делайте себя полем битвы, иначе ваша жизнь станет адом. Именно это и есть то, что сделали религии: они сделали вас полем битвы, так что вы сражаетесь с грешниками, которые являются частью вас, и одобряете святых, которые являются частью вас; ставите их в оппозицию друг к другу. В их конфликте вы разрушаетесь, и вся ваша жизнь становится никчемной.
Халиль Джебран прав, говоря: И берите с собою всех людей... Помните: то, куда взошел высший человек, это и ваша возможность тоже, и куда упал низший человек — тоже ваша возможность... Все те высоты Гаутамы Будды, Махавиры, Иисуса, Заратустры — они тоже внутри вас. И все великие преступники — Чингисхан, Тамерлан, Надир-шах, Иосиф Сталин, Адольф Гитлер, Рональд Рейган — они тоже внутри вас.
Принимая их обоих, вы никогда не станете полем битвы; примите обоих, и невиданная гармония возникнет внутри вас. Это как в любой школе: у вас есть черная доска, а для письма белый мел. Белый мел по черной доске проявляется ясно, чернота доски становится фоном. Вы можете писать и по, белой доске, но так вы не сможете прочесть. Вы можете писать и черным мелом по белому, но так вы не сможете прочесть.
Человек диалектичен. Высота и глубина, черное и белое — все вместе. Вместо того чтобы создавать конфликт, создавайте гармонию, музыку. Пользуйтесь обоими таким образом, чтобы они не сражались, а становились частью оркестра.
Сделать человека оркестром — это истинная цель религии. Создать музыку из вашей дуальности — это истинная сущность религии.
И если бы вы познали Бога, вам не пришлось бы разгадывать загадки.
Не встречайте Бога философскими вопросами, загадками. Если я спрошу вас: «Что вы собираетесь сделать, когда встретите Бога?» — естественно вы начнете думать, какой вопрос задать: вопросы, на которые вам не удалось найти ответ, должен знать Бог.
Но, как говорит Халиль Джебран, и если бы вы познали Бога, вам не пришлось бы разгадывать загадки... потому что Бог есть молчание, и если вы приносите проблемы и вопросы, на них не будет ответа. Мольба никогда еще не получала ответа, потому что Бог не принимает никакого вопроса. Молчание — это единственный язык, который понятен.
Поэтому приходите к Богу, к деревьям, к ручьям, к океану с молчанием в своем сердце, и вы обнаружите сопричастие; вы обнаружите исчезновение своих загадок и своих вопросов.
Бог не решает ваши вопросы.
Но в молчании они растворяются, они тают.
Посмотрите вокруг, и вы увидите, как Он играет с вашими детьми.
Очень странное утверждение, однако, очень верное. Ну кого волнуют дети? Кто смотрит на детей? Я был ребенком, как и вы, были ребенком. И всякий раз, когда гость приходил к нам в дом, отец говорил мне: «Скройся».
Это удивительно: гость приходит в дом, и мне следовало бы приветство¬вать его, а не скрываться, иначе это оскорбительно для гостя. Мой отец сказал: «Никаких аргументов, он прибудет с минуты на минуту. Скройся куда хочешь: на речку, в лес — отправляйся куда угодно».
Я сказал: «Я бы пошел, если бы знал, что никакого гостя не будет. Я собираюсь оставаться здесь... и позову своих друзей тоже».
Мой отец сказал: «Это очень странно у тебя! Когда никто не приходит, ты не нарушаешь порядок, а когда кто-нибудь приходит, ты создаешь беспорядок. Ты приводишь всевозможных друзей и поднимаешь столько шума, что мы не можем даже поговорить друг с другом».
Я сказал: «Это ваша проблема. Мы же никогда не говорим тебе: «Ты мешаешь нашей игре, потому что из-за тебя мы не можем играть». Всегда ты терпишь от нас неудобства, но ты никогда не думаешь о нас — что мы постоянно терпим неудобства от тебя. Насчет этого должно быть согла¬шение».
Мой отец сказал: «Перестань говорить об этих делах с контрактами! У тебя со мной столько контрактов, что даже я забываю; ты же никогда не забываешь свои контракты».
Я сказал: «Это же просто: или контракты, или свобода. Разговаривай так громко, как ты сможешь, а мы будем играть так громко, как мы сможем; в противном случае необходим контракт».
Он спросил: «Ладно, что у тебя за контракт?»
Я ответил: «Мой контракт простой: половину времени мы будем играть, и ты должен присоединиться к нам, а половину времени ты можешь обсуждать — мы присоединимся к тебе. Это совершенно справедливо».
Он сказал: «Лучше мне уйти из дому. Управляйся с гостями ты».
Я сказал: «Порядок, можешь идти, — скройся!» Но он не мог, ведь у него было какое-то дело с гостем. И я прекрасно знал, что он не может исчезнуть; то была просто угроза.
Я сказал ему: «Угрозы на меня не действуют. Я хочу простых деловых контрактов. Ты же деловой человек, ты должен понять. Половину времени ты предоставляешь нам, половину времени мы предоставляем тебе». Он сказал: «Знаю я твой контракт: это означает, что ты уничтожишь все время. Половину времени мы должны играть с тобой, а половину времени ты не будешь давать нам говорить; ты будешь вмешиваться, спорить... Говорю тебе, это дело важное!»
Но глаза, полные дел, не могут увидеть, что когда играют дети, присутствует Бог.
Когда деревья в своей невинности стоят в молчании, присутствует Бог. Когда ручей поет свои песни, двигаясь к океану, Бог присутствует, — но глаза полны дел, уши глухи; вот почему вы продолжаете упускать то, что есть каждый миг, доступное тысячами путей.
Если вы познали Бога... посмотрите вокруг, и вы увидите, как Он играет с вашими детьми.
Вы заглядывали в глаза ребенку? Быть может, вам будет трудно найти подлинного мудреца, но если вы сможете заглянуть в глаза маленького ребенка, у вас будет какое-то представление о глазах мудреца. Глаза мудреца, конечно, более глубоки, более значительны, но у ребенка тоже есть кое-что от этого... если не все, то часть этого.
Посмотрите в пространство, и вы увидите, как Он ступает по облакам...
Бог не личность. Всеми силами Халиль Джебран разрушает идею, что Бог личность. Он хочет, чтобы вы поняли: Бог есть присутствие. Когда дети смеются, Он присутствует. В их смехе такая невинность, невозможно, чтобы Бог не присутствовал там. Вот почему все мудрецы говорили, что, когда вы пробудитесь, вы сможете удивляться, потому что это ваше второе рождение. Вы должны снова стать ребенком: снова то же удивление в ваших глазах; снова то же желание бегать за бабочками, собирать морские ракушки на берегу...
В Японии один великий мудрец, Хотэй, обычно носил на обоих своих плечах большие мешки, полные игрушек и сладостей — вещи, которые нравятся детям. Как только он входил в город, люди просили: «Дай нам какое-то религиозное поучение».
Хотэй говорил: «Подождите, и вы увидите это!» И со всех сторон начинали сходиться дети, когда слух ширился, словно пожар, — прибыл Хотэй, который всегда приходит с удивительными игрушками, замечатель¬ными сладостями и раздает их. Там звучал смех, они танцевали, и Хотэй танцевал с детьми.
А вся толпа стояла, ошеломленная: «Этот человек, похоже, безумен — а мы слыхали, что он великий мудрец!» Всю свою жизнь он делал только это, а когда люди говорили: «Ты не отвечаешь», — он говорил: «Это не может быть высказано, но я сделал все — я вызвал Его. Он был здесь, беря конфеты из моих рук. Он был здесь, забавляясь игрушками. Он был здесь, смеющийся, он был здесь, танцующий. Но вы слепы — что я могу поделать? Вы глухи, вы не способны слышать».
Японские дети до сих пор носят статуэтку только одного будды; это Хотэй. Он никогда не разговаривал, но всегда создавал ситуацию, где вы могли увидеть невинность в действии.
Когда невинность действует, присутствует Бог.
Посмотрите в пространство, и вы увидите, как Он ступает по облакам, простирает руки-молнии и нисходит дождем.
Это всего лишь вопрос перемены позиции. Когда дождь — идите танцевать под дождь. Вы же не из грязи, не исчезнете под дождем в грязной луже; и ваша одежда не так ценна, как радость, которую вы получите, когда облако будет изливаться на вас. Но вы предохраняете себя везде, нося всевозможные зонтики.
Вы увидите, как Он улыбается в цветах, поднимается и машет руками в деревьях.
Это просто вопрос перемены вашей позиции. Вы жили с идеей, что это только деревья, что это только облако, это только дождь.
Нет... это облако — и намного больше, это дождь — и намного больше, это деревья — плюс... А этот «плюс» — если вы можете ухватиться за него — трансформирует всю вашу жизнь в радость, блаженство и благословение.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



18
Я НАЗЫВАЮ ЭТО МЕДИТАЦИЕЙ.

7 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом заговорила Альмитра: «Теперь скажи нам о Смерти». И он ответил: «Вам хочется узнать тайну смерти. Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни?
Сова, чьи глаза, плененные ночью, слепы днем, не может снять покров с таинства света.
Если вы подлинно хотите узнать дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни.
Ибо жизнь и смерть едины, как едины река и море.
В глубине ваших надежд и желаний лежит молчаливое знание запретного;
И как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне. Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность.
Ваш страх перед смертью — лишь трепет пастуха, стоящего перед царем, который вскоре возложит на него руку в знак милости.
Разве в трепете пастуха не таится радость оттого, что он будет отмечен царем?
Но разве не трепет беспокоит его всего более? Ибо, что значит умереть, как не встать нагим на ветру и растаять на солнце?
И что значит, перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов, чтобы оно могло подняться, расшириться и безвозбранно искать Бога?
Лишь тогда вы будете петь по-настоящему, когда изопьете из реки молчания.
Лишь когда вы достигли вершины горы, вы начали восхождение.
И лишь тогда вы исполните свой подлинный танец, когда земля потребует к себе вашу плоть.
Смерть — это одна из наиболее таинственных и все же наиболее обманчивых вещей в сущем. Каждый умирает, и все же я говорю вам: никто никогда не умирает. Смерть — это видимость, видимость извне. Вот почему умирает кто-то другой; вы не умираете никогда.
А человек, который умирает, умирает только в глазах тех, кто находится извне, не в своих собственных глазах, — если он осознает; он просто движется от жизни к жизни, в конечном счете, растворяясь во всем сущест¬вовании.
Но смерть замучила человека. Есть многие, кто избегали даже задавать вопрос, просто из-за страха; они даже не произносят слова «смерть». И так не только обычные люди: человек калибра Зигмунда Фрейда боялся до того, что его друзьям и последователям запрещалось — никому не позволялось говорить о смерти при нем. Трижды случалось так, что неожиданно кто-то заговаривал о смерти — и Зигмунд Фрейд, основатель психоанализа, падал в обморок, лишался сознания. Страх, должно быть, был очень велик.
Мы делаем наши кладбища за городом, чтоб не наталкиваться на кладбище ежедневно по дороге на базар. Это из-за страха.
В детстве я любил ходить на чьи-нибудь похороны, не имело значения, кто умирал. Мой отец и мои дядья беспокоились, они говорили: «Тот человек был посторонним, он ни с какой стороны не приходился нам родственником; зачем тебе тратить свое время, идти на его похороны?»
Я обычно ходил и на похороны нищих. Я сказал: «Я узнал многое, провожая многих людей, которые умерли. Самая удивительная вещь из тех, что я узнал, — это то, что, даже когда человек на погребальном костре, пришедшие попрощаться с ним даже не присаживаются посмотреть на него. Их спины повернуты к погребальному костру, и они разговаривают о чем угодно, кроме смерти; ведь трудно избежать мысли о том, что, если каждый умирает, рано или поздно дойдет черед и до меня».
Есть знаменитое поэтическое выражение: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол; он звонит по тебе». Когда кто-то умирает и звонит Церковный колокол, «никогда не спрашивай, по ком звонит колокол; он звонит по тебе».
Каждая смерть напоминает вам, что вы здесь всего лишь на несколько дней, возможно, завтра не наступит для вас. Конец все ближе и ближе с каждым днем, а после смерти — ничего, кроме неведомого мира, незнакомого — ни друзей, ни семьи, ни общества. Вы не знаете, что будет с вами, потому что вы всегда были в толпе. Смерть сделает вас одинокими.
Поэтому только те, кто знают искусство быть одинокими, пока они живы, остаются сознательными, когда умирают; в противном случае шок настолько велик, что перед смертью девяносто девять процентов людей, а может и больше, лишаются сознания. А умереть бессознательно, это значит - упустить такую великую возможность, потому что смерть открывает вам жизнь в ее полной наготе. Это один из самых значительных вопросов, какие только могут быть поставлены.
И еще кое-что, прежде чем я заговорю о Халиле Джебране; это поможет вам понять его утверждения.
Смерть не случайность. Это не так, что вдруг однажды, совершенно неожиданно, приходит смерть — и с вами покончено. Нет, смерть растет с вами, бок о бок, словно ваша тень. В день, когда вы были рождены, вы также и начали умирать.
Смерть и жизнь — это два аспекта одной монеты, два колеса одной телеги. Вы становитесь так очарованы жизнью, что никогда не видите того, что смерть тоже растет с вами. Это рост: точно так же, как жизни потребуется семьдесят лет, чтобы подойти к своей кульминации, и смерти потребуется семьдесят лет, чтобы подойти к своей кульминации. Только в кульминации они встречаются. Они всегда двигались вместе, но в крещендо вашей жизни они даже не вместе — они одно.
Те, кто хотят понять жизнь, должны понять и смерть. Те, кто не понимают смерти, никогда не смогут понять и жизни, но нас воспитали с таким огромным страхом смерти. Я видел людей закрывающих двери и уводящих своих детей внутрь, если проходит какая-то похоронная процессия. Я спрашивал: «Что вы делаете? Пусть ваши дети узнают, пусть они познакомятся: это конец... или, быть может, новое начало?»
С одной стороны это конец, с другой — это новое начало. Каждый конец это и начало тоже. А каждое начало подойдет к концу.
Религии сделали людей параноидальными в отношении смерти, того, что после смерти... особенно религии, которые были рождены вне Индии; они очень старые и у них нет той глубины или прозрения, что у религий; рожденных в Индии. Христианству только две тысячи лет, иудаизму только четыре тысячи лет, исламу только четырнадцать столетий; по сравнению с индуизмом... Один великий ученый из этого самого города, Пуны, Локманья Тилак, доказал — и его не могут опровергнуть уже почти полстолетия, - что индуистским писаниям, по меньшей мере, девяносто тысяч лет. И его доказательство этого настолько убедительно, настолько фактично, настолько исторично, что нет способа опровергнуть его.
Астрономы говорят, что девяносто тысяч лет назад было определенное положение звезд, какого никогда не случалось после, и это положение звезд описано в Риг Веде, самой древней книге на Земле. Невозможно описать его, если не пронаблюдать, а описание такое детальное... только недавно астро¬номам удалось описать его, и они были удивлены, что описания совпали в точности. Теперь это стало своеобразным доказательством, которое невоз¬можно опровергнуть, — что индуизму девяносто тысяч лет.
У джайнизма век даже длинней, потому что первый основатель джай¬низма, Адинатха, упоминается с великим почтением в Риг Веде. Никто не понимает таких людей, как Адинатха, когда они живут, когда они современ¬ники, потому что они всегда впереди своего времени, настолько впереди, что их судьба — быть непонятыми, осуждаемыми. Высокая оценка не для них, во всяком случае, при жизни. Наверное, через триста-четыреста лет их, может быть, и признают правыми, а всю массу человечества неправой.
Если Адинатха, принадлежавший другой религии, основатель другой религии, так почтительно упомянут Риг Ведой, это может означать только одно: он не был современником, он уже стал легендой. Он должен был жить, по меньшей мере, лет пятьсот назад. Возможно, джайнизм — наиболее древняя мировая религия.
Естественно, эти религии глубоко проработали каждую человеческую проблему. Все три религии, рожденные вне Индии, — христианство, иудаизм и ислам — верят только в одну жизнь. Это показывает, что они не исследовали жизнь в ее полноте — перед рождением и после смерти. Их промежуток очень невелик — эта сама жизнь. Их видение в рамках, они смотрят из окошка.
Только недавно несколько художников начали писать картины, не помещая их ни в какие рамки. Сначала их сочли ненормальными — без рамок никогда не было никакой живописи. Но их аргумент чрезвычайно веский, значительный. Они говорят: «Жизнь не имеет рамок, она продолжается и продолжается; как же мы можем помещать в рамки наши картины? Они представляют жизнь, они представляют действительность».
Но религии, которые смотрят только на эту жизнь, очень поверхностны, и для них смерть ужасно страшна — по той простой причине, что со смертью все кончается, после смерти есть только судный день.
Ни какая из этих религий никогда не исследовала того, что было перед жизнью. Неужто жизнь происходит из ничего? Такое невозможно. До жизни... Жизни были с самого начала, — если было какое-нибудь начало, — так или иначе, всегда. И после смерти ничто не кончается; караван жизни продолжается — в различных формах, в различных телах, — пока не достигнет океана, пока не придет к пониманию универсального существо¬вания.
Тогда исчезает необходимость иметь маленькое тело с заключенным внутри него сознанием; тогда вы можете жить как чистое сознание, часть целого. Вы будете петь в птицах, вы будете цвести в цветах, вы будете, нисходить в дожде. Вы станете землей, вы станете небом, вы станете звездами, вы станете всем.
Коль скоро такое понимание возникло в вас, вы обрели свободу — свободу от клетки, которую вы меняли миллионы лет. В первый раз вы на собственных крыльях в открытом небе.
Все три религии, рожденные в Индии, — индуизм, джайнизм, буддизм — расходятся во всем, кроме одной вещи. Они спорили по каждому пункту, исключая пункт согласия в том, что жизнь вечна; нет судного дня, а эта небольшая жизнь — не что иное, как всего лишь малое звено в долгой процессии.
Потому на Востоке и не было страха смерти. А когда страха смерти нет, происходит самый удивительный феномен: вы начинаете жить в полноте, потому что смерть — это половина вашего существа.
Если вы боитесь смерти, вы не можете жить полноценно. Ваша жизнь всегда будет в тени смерти; она может прийти в любой миг, и вы беспомощны — с этим ничего не поделаешь. Она приходит, не давая вам никакого уведомления, она приходит, как гость.
Я употребляю слово «гость», потому что это слово использовано древними писаниями Востока; но на санскрите, который является первоначальным языком, материнским языком для всех языков передовых стран, эквивалент слова «гость» — атитхи. Его смысл: «тот, кто приходит, не говоря об этом заранее». Титхи значит дата, атитхи значит «тот, кто приходит внезапно, не говоря вам даже даты».
Гость не имеет этого качества — особенно современный гость, который осведомляется у вас досрочно, застанет он вас или нет. И даже тогда он приезжает и останавливается в отеле. На Востоке непостижимо, чтобы ваш гость останавливался в отеле. Это просто нецивилизованно.
Использовать для смерти слово атитхи чрезвычайно показательно. Вы не можете ничего поделать с этим; вы узнаете это, только когда оно произошло. И лишь те, кто очень удачливы, узнают это, когда оно произош¬ло; большинство людей из-за страха лишаются сознания. У природы есть встроенная система: терпению есть предел; за ним вы попадете в бессознательное, вы не в силах терпеть.
Хирург знает прекрасно, что, если нужно делать операцию, человека нельзя оставлять в сознании: боль будет невыносимая. Следовательно, нужно делать анестезию или давать хлороформ, либо что-то такое, что лишает человека сознания; тогда вы можете часами делать все, что вам угодно, с его телом — резать конечности, удалять ему почки, любые раковые образо¬вания. Порой операция может занять шесть часов. Если бы человек оставался в полном сознании и не спал, вы, может быть, и преуспели бы в операции, но человек бы умер: это невыносимо. Потому природа и создала встроенный механизм: как только что-нибудь становится невыносимым, вы впадаете в бессознательность.
Так было только однажды. Королю Варанаси, в Индии, в этом веке пришлось перенести операцию. Операция должна была занять, по меньшей мере, два часа. Надо было вскрыть ему желудок и удалить какое-то образова¬ние, которое могло в любой момент превратиться в рак, но король был очень гордым человеком. Он сказал: «Операцию вы можете делать; но хлороформ или любой вид анестезии мне не нужен. Я тоже хочу наблюдать это».
Доктор сказал: «Так никогда не делается, и если вы умрете, то мы окажемся убийцами».
Он сказал: «Я могу дать расписку, что беру в этом случае ответствен¬ность на себя, потому что знаю, что не умру».
Была большая дискуссия между врачами, а врачи были созваны со всего мира — король был очень важной персоной. Они говорили: «Он просит странную вещь, пациенты не просят о таких вещах; но если мы откажемся, он отклонит операцию. Так или иначе, он будет убит. Если не делать операцию, то болезненное образование в его желудке может убить его в любой миг; поэтому лучше пойти на риск и не делать ему анестезии. Самое большее, он может умереть — в любом случае он умрет, но шанс есть: а вдруг он сумеет справиться».
Он был великим мастером медитации. Он сказал: «Я буду просто медитировать. Когда я медитирую, я полностью забываю свое тело, я полностью забываю мир, я становлюсь чистым сознанием; и я не думаю, что ваши инструменты могут коснуться или повредить его».
Операция была проведена. Хирурги дрожали, так как они занимались чем-то, чего быть не должно, но другой альтернативы не было, а король просто ушел в медитацию. Прошло два часа; операция завершилась успешно. Тогда он открыл глаза и сказал: «Даже смерть не помешает мне, потому что я принадлежу вечной жизни. Это не гипотеза для меня, это мой опыт». И он предоставил совершенный пример своего опыта.
Запад очень боится смерти по той простой причине, что это конец пути. После нее только одна вещь может случиться — судный день — и невозможно представить себе, как он может произойти. В один день милли¬оны и миллионы людей, которые умерли за века, будут подняты Богом из своих могил — они спят. Толпа выйдет очень большая, и половина из них будет женщин, вопящих. Каждый обязательно будет искать своих родственников, друзей, жен, мужей... Толпа будет такая огромная, а Бог будет выносить приговор каждому индивидуально. Это не сможет произойти за двадцать четыре часа, вне всякого сомнения.
Одни индусы и последователи восточных религий сжигают тела своих умерших, потому что сомнений нет — они перебрались в другое жилище. Теперь эти останки, этот скелет не нужно сохранять. Но мусульмане, христиане и евреи сохраняют тело. Египтяне дошли до максимального абсурда, они не только сохраняли тело, но и клали туда огромное количество пищи, ведь бедняге понадобится пища — а кто знает, когда этот судный день придет. Если умирал король, около пятидесяти-шестидесяти живых людей хоронили вместе с ним — слуг, телохранителей, жен, — потому что такой человек не может оставаться один.
Когда-то я жил около мусульманского кладбища, и однажды мне пришло предупреждение от управляющего, гласившее: «Вы не можете заниматься тут своими медитациями, так как мусульмане сильно раздражены».
Я подумал: «Почему мусульмане должны быть раздраженными?» Я пошел к управляющему и сказал: «Не вижу в этом смысла».
Он сказал: «Я мусульманин, я могу объяснить вам смысл. Место вашей медитации рядом с мусульманским кладбищем, а у вас есть медитация, в которой декламируется мантра: Хуу! Хуу! Хуу! — это суфийская мантра, укороченная форма от Алла-хуу, — и те мусульмане, которые лежат на кладбище, начали вставать, думая, что судный день наступил».
Я сказал: «Боже мой! Я никогда никого не видел».
Он ответил: «Вы и не увидите... но мусульмане очень раздражаются. Прекратите это! Вы беспокоите их мертвых; скоро весь город наполнится привидениями, а отвечать будете вы. Или поменяйте вашу мантру, или перемените место».
Сотни людей кричат: «Хуу! Хуу!» — и те мертвые думают, что наступил судный день, поэтому они поднимаются из могилы; а если кто-то вышел из могилы, естественно, он не хочет возвращаться туда. Многие могилы пусты... где же люди? Странно, но эта идея всего лишь одной жизни, — она не говорит ничего о том, откуда вы приходите, — это очень ненаучная позиция. Ваше рождение приносит жизнь, но откуда? Ваша смерть отбирает жизнь, но куда она уходит?
Восточные поиски были самыми глубокими, потому что они сосредото¬чились только на одной вещи. Вот почему на Востоке наука не развивалась, технология не развивалась, ведь всех гениев Востока интересовало только одно: раскрыть тайну жизни и смерти. И они обнаружили, что смерть — это только перемена одежды, тела, жилища — но ничто не умирает: до рождения вы были здесь, после смерти вы будете здесь.
Потому на Востоке смерть не страшна. Заботьтесь о том, чтобы сделать свою жизнь более сознательной, — вы не должны пропасть в заурядной, обыденной жизни, вы должны стать более алертными, более медитативными, чтобы к моменту, когда придет смерть, у вас была более высокая форма жизни.
Каждая смерть должна вести вас к более высокой стадии; окончательная стадия есть Бог, или универсальный дух.
Потом заговорила Альмитра: «Теперь скажи нам о Смерти».
И он ответил: «Вам хочется узнать тайну смерти...»
В этом нет проблемы: Вам хочется узнать тайну смерти. Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни?
Она вырастает внутри вас; нет нужды искать смерть. Все, что необхо¬димо, — это искать само сердце вашей жизни, там вы найдете и смерть, тень вашей жизни. Вам не ухватиться за тень, но если вы схватите человека, которому принадлежит эта тень, вы схватите и тень тоже, — прямого способа нет.
Я слыхал о пьянице. Его жена устала от него, каждый день была ссора. В конце концов, она заявила: «Будет лучше, — ведь до тебя не доходит, — чтобы у тебя тоже был ключ, и всякий раз, когда ты захочешь вернуться домой, не нужно будет нарушать мой сон. Каждую ночь ты беспокоишь не только меня, ты беспокоишь всех соседей». Так что он получил ключ. Он добрался домой и упорно пытался открыть замок, но его руки дрожали, — он был совершенно пьян, — и ключ не входил в замок.
Полицейский, стоявший на дороге, спросил: «Могу ли я помочь вам?»
Тот сказал: «Будет здорово, если вы сможете просто унять дрожь этого дома. Я никогда не видел, чтобы этот дом дрожал так сильно, и я не мог попасть в замок».
Полисмен рассмеялся и открыл дверь. Человек вошел, но по дороге домой он подрался с другим пьяницей, и тот ударил его, разбив лицо так, что кровь была во многих местах. Он подумал: «Хоть я и получил ключ и могу тихо отправиться спать, утром будут видны эти пятна и начнется скандал». Поэтому он отправился в ванную смазать свои раны и ссадины. Он смотрел в зеркало, замазывал свои раны и ссадины, и был очень счастлив и доволен. Заходя в комнату, он боялся, как бы не потревожить жену, поэтому старался не шуметь, но — пьяный — он зацепил стол, зацепил дверь.
Наконец жена спросила: «Кто это?»
Тут он сообразил — он просто подошел к кровати своей жены и принялся языком лизать ей ногу, что обычно делала ее собака.
Так что жена сказала: «Ладно, ладно».
Она решила, что это была собака. Он проскользнул в кровать, очень довольный помощью полицейского — что бывает очень редко. Если бы тот не придержал дом, не было бы возможности открыть дверь. Все прошло очень гладко, в конце выручила собака.
Утром его жена вышла из ванной с воплями. Она причитала: «Кому помешало мое зеркало?»
— Твое зеркало? Почему кому-то должно мешать твое зеркало? Дай посмотрю. — И тут он увидел, что смазывал не свое лицо, он мазал зеркало, — ведь там он видел лицо, там он видел ссадины.
Люди живут ложью — точно так же бессознательно, как пьяный. Они не знают, кто они есть, они никогда не бывали внутри себя, они никогда не беспокоились о том, что же такое эта жизнь.
Халиль Джебран говорит: Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни? Весьма значительное утверждение. Смерть не приходит снаружи; она растет внутри вас, одновременно с вашей жизнью.
Сова, чьи глаза, плененные ночью, слепы днем, не может снять покров с таинства света.
Хотя свет и повсюду вокруг, сова не может открыть своих глаз. У неё очень чувствительные глаза, она может открыть их только в темноте: свет слишком ослепляет. Это постоянная проблема, если послушать сов, говорящих с другими птицами, — они никогда не согласны по одному пункту: что есть день, а что есть ночь? Совы говорят: «То, что вы знаете как ночь, есть день, а то, что вы зовете днем, есть ночь». И сова не ошибается, это ее опыт. Хотя свет и повсюду вокруг, это не поможет, пока вы не откроете свои глаза. Вы полны жизни — и полны смерти тоже; но если вы не развернетесь внутрь и не увидите, что вы носили все время, вы будете только обеспокоены: кто-то умер... это вам напомнит вашу собственную смерть, и страх придет. Но никто не умирал — это взгляд извне.
Вы должны стать собой — внутри себя найти секрет жизни.
Раскрыв тайну жизни, вы разгадаете также и загадку смерти, потому что это не две тайны; это одна тайна с двумя аспектами.
Смерть не убивает вас, она служит вам. Она помогает вам избавиться от прежнего обветшалого тела, переселиться в новое, более молодое тело. Тут нечего печалиться и опасаться; вы просто меняете жилище... идете в лучшее жилище. Вся ваша забота должна состоять в том, чтобы жить интенсивно, полно и осознанно — так, чтобы вы могли стать чуткими к великой тайне жизни и смерти. На самом деле неточно говорить «жизни и смерти»; лучше будет сказать тайна «жизнисмерти» — даже без дефиса между ними; они — одно.
Если вы подлинно хотите узнать дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни.
Если вы действительно хотите узнать, что такое смерть, дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни. Забудьте о смерти, потому что само это слово может не позволить вам увидеть истину. Страх ослепляет; это предрассудок, приобретенный в невежестве, поэтому лучше забыть о смерти — вы просто открываетесь перед жизнью вашего тела. В самом таком понимании жизни вас ждет сюрприз: вы поймете и смерть тоже.
Ибо жизнь и смерть едины, как едины река и море.
В глубине ваших надежд и желаний лежит молчаливое знание запрет¬ного...
В глубине ваших надежд и желаний...
Вы можете видеть ясно, как вы наполнены ожиданиями, надеждами, желаниями. Ваши глаза покрыты многими слоями пыли, вам требуется, как следует прочистить ваши глаза. Вот что такое медитация.
Пусть мысли исчезнут, надежды исчезнут, желания исчезнут. Тогда вы обретете ясность, тогда ваши глаза — это совершенные зеркала. Только тогда, в этом безмолвном состоянии вашего видения узнаете вы секрет того, что извне.
И как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне.
Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность.
Здесь нужно напомнить, что сны, о которых говорил Халиль Джебран, — это не те сны, о которых Зигмунд Фрейд рассказывал в стольких книгах. Изучая такие сны, Зигмунд Фрейд познал только больных людей. У больных людей больные сны; их сны — это не что иное, как подавленные желания. И величайшая ошибка Зигмунда Фрейда в том, что он полагал, что эти сны представляют собой все сны.
Естественно, люди, у которых есть определенное заболевание, пойдут к соответствующему врачу, только лица такого сорта пойдут к врачу; и врач будет беспрерывно контактировать с одним типом людей, имеющим опреде¬ленное заболевание, он эксперт по этому заболеванию. Он может прийти к выводу, что все человечество страдает одним и тем же заболеванием, поскольку он никогда не сталкивался ни с каким исключением. Это логичес¬кое заблуждение, и даже такие люди, как Зигмунд Фрейд, Карл Густав Юнг, Альфред Адлер и другие психологи, психоаналитики, аналитические психо¬логи — теперь у них много школ, — трактуют небольшое человеческое меньшинство так, как будто оно — образец всего человечества.
Халиль Джебран говорит о снах тех, у кого нет подавления. Бедный Зигмунд Фрейд никогда не сталкивался с такой личностью — естественно, зачем им ходить к Зигмунду Фрейду? Люди, у которых больные сны, кошмары, делающие вашу жизнь почти безумной, — вот те люди, которые пойдут к Зигмунду Фрейду.
Но бывают такие люди, как Халиль Джебран, который ничего не подавлял: в глубине, как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне.
Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность.
Все поэты были мечтателями, но они не больны; им не нужны никакие психоаналитики. Их грезы — это их сокровища, они не хотят избавляться от них. Их грезы — это зерна; когда наступит весна, будет множество цветов в их существе. Это вторая категория, которую Зигмунд Фрейд и другие психоаналитики не заметили. Вот отчего их психология остается очень фрагментарной — это не вся истина.
И есть к тому же третий тип людей, подобных Гаутаме Будде, который не грезит: ни больных грез, ни здоровых грез. Его сон так крепок, так тих, что даже греза не тревожит его.
Психология станет совершенной наукой, если поймет все эти три вида людей: люди, у которых больные грезы, люди у которых здоровые грезы, и люди, у которых нет никаких грез — ушедшие за пределы всех надежд, всех желаний, — они прибыли домой.
Ваш страх перед смертью — лишь трепет пастуха, стоящего перед царем, который вскоре возложит на него руку в знак милости.
Разве в трепете пастуха не таится радость...
Он трепещет, потому что он бедный пастух — просто стоять перед царем для него достаточно, чтобы трепетать. Но, трепеща, он радуется, потому что он удостоен царского благословения, и царь возложит свою руку ему на голову.
Разве в трепете пастуха не таится радость оттого, что он будет отмечен царем?
Но разве не трепет беспокоит его всего более?
Радость скрывается под трепетом, страхом. Страх смерти точно такой же. Те, кто чуток, узнают, что есть страх потерять всех своих друзей, потерять свою любовь, потерять своих детей, потерять мир, который вы любили так сильно, потерять деревья и горы, — и уйти в неведомое пространство одному... поэтому и бывает трепет.
Но есть и великая радость, потому что неведомое — это вызов. Неведомое — это название для приключения — для новой жизни, для новых друзей, для новых возлюбленных, для нового мира, о котором вы не могли даже мечтать.
Ибо, что значит умереть, как не встать нагим на ветру и растаять на солнце? Ваше тело будет таять, будет поглощено землей; все элементы вашего тела уйдут к своим источникам. Только ваше чистое сознание — незримое, но вечное — будет с вами: вы — это оно. Все другое растает.
Не бойтесь этого таянья, потому что хоть это и конец жизни, но это также и начало лучшей жизни. Жизнь непрерывно развивается, и это единственный путь развития.
И что значит, перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов?..
Вы не дышите... Даже медицине не удалось определить смерть. Все, что они знают, — это симптомы: человек прекращает дышать, сердце перестает биться, пульса больше нет. Это симптомы, потому что сознанию не требуется дыхание, не нужны ему также ни удары сердца, ни пульс.
Был один человек, Брахмайоги, который мог умирать на десять минут. Всю свою жизнь он обучался только одной вещи. Раньше он был врачом, но его не удовлетворяло определение смерти — он хорошо разбирался в древней традиции, которая говорит о сознании, а в медицине нет идеи сознания; поэтому он оставил свою профессию и начал тренироваться дышать меньше, меньше, меньше и меньше; и пришел момент, когда дыхание остановилось. Он стал способен обмануть на десять минут любого врача. Он путешествовал по всему миру, по всем большим университетам, медицинским колледжам, и имел сертификаты от выдающихся мировых врачей, удостоверявшие его смерть; потом, через десять минут, постепенно он начинал дышать, возвра¬щался пульс и удары сердца. Человек в одиночку доказал что, то, что вы зовете смертью, только смерть тела, но не существа. И если вы дисципли¬нируете себя, вы можете обмануть любого врача.
Брахмайоги сослужил великую службу, но таких людей никогда не принимали всерьез; считалось, что они исключения. И даже после его демонстрации медицина продолжает определять смерть по симптомам. Каж¬дый врач должен обучиться той же дисциплине, через которую прошел Брахмайоги, — это простая дисциплина, только требует времени.
Есть признаки, показывающие, что недалек тот день, когда медицина изменит эту идею смерти. В Америке есть, по крайней мере, десяток мертвых тел самых супербогатых людей, находящихся в глубоко замороженном состо¬янии, потому что их врачи сказали: «Не более чем через десять лет мы будем в состоянии возобновить ваше дыхание, ваш пульс и удары вашего сердца». Очень дорого обходится хранение этих мертвых тел от разложения, поэтому они глубоко заморожены, будто крепко спят в ожидании момента, когда медицина поможет им снова вернуться к жизни. Не думаю, что это очень
разумные люди, ведь десятилетний пробел будет большим разрывом; они не смогут понять ничего из происходящего.
Уже есть разрыв поколений, что и говорить о тех десяти богачах, которые будут возвращены к жизни через десять лет, когда все переменится. Ни они не смогут общаться с другими, ни другие не смогут общаться с ними. Они будут, самое большее, музейными экспонатами.
Но необходимости нет; их понапрасну задержали на десять лет. Если бы они умерли естественно, то ко времени открытия наукой методов лечения их болезни они снова были бы рождены как дети, и им было бы по десять лет, в лучшем теле, более молодом теле, с будущим. Эти старые люди, даже если они вернутся, будут такими дряхлыми, что ими можно только пугать детишек. На что другое они будут годиться?
Но такова страсть к жизни. Они отложили достаточно денег, чтобы об их телах могли позаботиться. Они не могли доверить своим сыновьям, своим семьям заботу об их телах, и они растранжирили миллионы долларов. Ну что с ними делать? Они будут жить мертвыми, разгуливая повсюду, пугая всех!
Те люди не очень разумны. Можно было бы провести эксперимент точно так же, как они делают эксперименты на живых; методология была бы одной и той же. Поскольку вы стары, лучше, чтобы, подобно змее, сбрасывающей свою прежнюю кожу каждый год, — в каждой жизни, когда ваше тело становится бесполезным и вы не можете танцевать, вы не можете петь, вы не можете играть, — сознание выскальзывало из тела в новое тело, в новое чрево, чтобы снова быть свежим, снова быть молодым.
И что значит, перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов, чтобы оно могло подняться, расши¬риться и безвозбранно искать Бога?
Прекращение дыхания — это свобода. Дыхание — это связующее звено между вашим телом и душой. В тот миг, когда ваше дыхание прекращается, ваша душа может быть свободной от тела, необремененной, — расшириться, и искать Бога, универсальный дух. Каждая смерть — это возможность; либо вы расширяетесь и становитесь едины с универсумом, либо входите в еще одно тело — если вы еще не выучили урок.
Жизнь — это школа. Вы должны вернуться, если вы не выучили урок. Если вы выучили его, вам не нужно возвращаться ни в какую клетку, ни в какое заключение; вы можете расширить ваше сознание до всего сущего. Это и есть истинный поиск религии: как освободить себя от всех своих оков и позволить себе быть во всем этом безграничном и вечном сущем.
Лишь тогда вы будете петь по-настоящему, когда изопьете из реки, молчания.
Вы можете петь, даже не узнав молчания, но ваша песня будет поверхностной, бессодержательной, бессмысленной.
Если вы испили от реки молчания, я называю это медитацией.
Тогда от вас исходит песня — не ваша. Тогда вы всего лишь средство, а песня поется всей Вселенной. Тогда песня имеет глубину, бездонность, и достигает высоты, которую вы можете набирать все выше и выше — вечно.
Лишь когда вы достигли вершины горы... Помните это выражение:
Лишь когда вы достигли вершины горы, вы начали восхождение.
Люди думают, что когда вы в долине, вы должны взойти на горную вершину; но настоящее восхождение начинается с горной вершины. Когда вы становитесь едиными с Вселенной, тогда начинается ваша настоящая жизнь — ваш настоящий танец, ваша настоящая песня, ваш настоящий экстаз.
И лишь тогда вы исполните свой подлинный танец, когда земля потребует к себе вашу плоть.
Когда ваше тело возвратилось к земле, тогда только вы за пределами тисков гравитации, и ваш настоящий танец начинается.
Все, что есть прекрасного и великого, — внутри вас, — но в заточении. Вы это великолепие в заточении. Выходите из тюрем, и ваше великолепие покажет вам, что вы были спящим Богом; теперь вы пробужденный Бог.
Нет единственного Бога — это фашистская идея, концепция нацистов. У каждого существа есть способность стать Богом. Буддизм и джайнизм верят в бесконечное число Богов, нет способа подсчитать их; даже деревья спят только чуть более глубоко, но они тоже мечтают поменять свое тело. Птицы и звери — они тоже мечтают двигаться вперед. Все, что живо, обладает скрытым зерном божественности.
По-моему, только это подлинно демократическая возможность; в про¬тивном случае идея Бога опасна, очень опасна. Это Его воля — сотворить мир; почему же Он не сотворил его раньше? Христиане считают, что Бог сотворил мир всего лишь за четыре тысячи лет до Иисуса Христа; это означает, что миру только шесть тысяч лет. Но это же глупо — чем Бог занимался все время перед этим, целую вечность? И что за мотивация была у Него, что внезапно Он сотворил весь мир? Как капризный деспот, в любой день Он может уничтожить его. Если Он может создавать совсем без причины, Он может и разрушить без всякой причины, без всякого оправ¬дания.
Вот почему я снова и снова говорю: Фридрих Ницше прав, говоря: «Бог умер, и человек свободен». Если Бог жив, то человек никогда не может быть свободным; тогда он просто кукла, созданная из грязи. Английское слово «human» (человеческое) происходит от «humus» — «humus» означает грязь. Арабское слово «agni» тоже означает «приходящий из грязи». Только санскритское слово человек — «manushya» — не происходит от грязи, оно происходит от сознания; сознание не может быть создано, не может оно быть и уничтожено.
Идея единственного Бога очень опасна. Но каждая религия считает, что есть только единственный Бог, и это, разумеется, их Бог.
После Второй мировой войны два генерала — один английский, а другой немецкий — сидели в ресторане и говорили. Немецкий сказал: «Странно, мы были так могущественны и все же потерпели поражение».
Английский генерал засмеялся. Он сказал: «Вы были могущественны, но одна вещь была упущена — это молитва. Мы начинали сражение каждый день молитвой к Богу».
Немецкий сказал: «Вы как дети — мы тоже начинали нашу битву каждый день молитвой».
Английский генерал сказал: «Так-то оно так, но Бог не понимает по-немецки! Он благоволит британскому».
Эта идея единственного Бога очень опасна. Евреи считают древнеев¬рейский Его языком, индусы считают санскрит Его языком, мусульмане считают арабский Его языком. Единственный Бог, единственный язык, единственный пророк, единственное святое писание... Эта идея единственно¬го означает, что только вы правы, а все остальные ошибаются.
Я хочу, чтобы вам все это было предельно ясно: Бог не единствен; везде, где есть жизнь, есть и Бог. Бог проявляет Себя столькими путями, сколько вы можете представить себе, и каждый движется вверх к пониманию того, что «Я носил в своем чреве зерно бытия Бога».
Вся жизнь божественна и все существа божественны. Никто не создавал их, и никто не может уничтожить их. Мы всегда были здесь, и мы всегда будем здесь; формы могут быть разными — формы несущественны. Существенно только наше сознание.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



19
ПУСТЬ мои слова БУДУТ зернами в вас.

7 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,


 

И вот настал вечер.
И сказала Альмитра, прорицательница: «Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорил нам».
И ответил он: «Разве это я говорил? Не я ли был и внемлющим?»
Потом он спустился по ступеням храма, и весь народ последовал за ним. Он дошел до своего корабля и встал на палубе.
И, возвысив свой голос, он обратился к народу:
«Народ Орфалеса, ветер велит мне покинуть тебя.
И, хотя я не так спешу, как ветер, все же я должен идти.
Мы, путники, вечно ищущие пустынных дорог, никогда не начинаем день там, где закончили предыдущий; и восход солнца никогда не застает нас там, где нас покинул закат.
Мы в пути даже тогда, когда земля спит.
Мы семена живучего растения, и, как только мы достигаем зрелости, и сердца наши переполняются, ветер подхватывает нас и рассеивает.
Коротки были мои дни среди вас, но еще короче слова, которые я сказал.
Но если мой голос затихнет у вас в ушах и моя любовь изгладится из вашей памяти, я приду вновь.
И с сердцем, более полным, и устами, более воздающими духу, буду я говорить.
Да, я вернусь с приливом,
И, хотя смерть может скрыть меня, и большая тишина может объять меня, все же я вновь буду искать вашего понимания.
И не вотще буду я искать.
Если что-нибудь из сказанного мною есть истина, то эта истина откроется более зычным голосом и словами, более созвучными вашим мыслям.
Я ухожу с ветром, народ Орфалеса, но я не кану в пустоту;
Если в этот день не суждено сбыться вашим нуждам и моей любви, то пусть он останется обещанием, пока не настанет другой день.
Меняются нужды человека, но не его любовь, и он неизменно жаждет, чтобы любовь утолила его нужды.
Потому знайте, что я вернусь из большего безмолвия».
Халиль Джебран говорит метафорами; пожалуй, это единственный путь говорить об истине. Через метафору, через притчи можно дать вам косвенный проблеск, но нет прямого пути высказать, что есть истина. Поэтому пока вы слушаете эти слова, помните, каждое слово — метафора.
И вот настал вечер... Садилось солнце и наступало время отъезда Альмустафы. То был не просто вечер снаружи, то был также и вечер, что опустился в сердца тех, что собрались слушать его. Тьма стала опускаться на них.
Присутствие Альмустафы среди них было словно солнце, свет, ставший для них настолько привычным, что они почти забыли о нем. В этом одно из несчастий жизни, что очевидное кажется самым трудным, а доступное становится почти отсутствующим для ваших глаз; только отъезд пробуждает вас от ваших грез и вашего сна.
И вот настал вечер.
И сказала Альмитра, прорицательница...
Она оказалась той, кто первая признала Альмустафу двенадцать лет назад, когда он прибыл в город Орфалес, и первая задала важные вопросы — о жизни, любви, детях. Естественно, она последней высказывает ему свою благодарность. Эти слова — благодарение. Она сказала:
«Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорил нам».
В большинстве земель есть древнее поверие, что везде, где останавли¬вается блаженный человек, место становится святым и освященным. И где бы и когда бы благословенный человек ни заговорил, его слова уже больше не обычный язык — они имеют крылья, они священны. Если вы доступны, восприимчивы, те слова возьмут вас к далеким звездам, к неведомым пространствам внутри вас, которые вы несли постоянно многие жизни, но никогда не посещали.
Георгий Гурджиев говорил, что большинство людей рождено императо¬рами, с огромными дворцами, с необъятными сокровищами, но всю свою жизнь они прожили на крыльце, абсолютно не осознавая, что крыльцо — не место, чтобы жить, что они рождены жить во дворце. Но они никогда не добивались своих прав. Они никогда не спрашивали у сущего: «В чем моя судьба? Почему я здесь? Что такое вся эта жизнь?» Они не искатели, они просто соглашаются со всем тем, что случайно достается им, и полагают, что это и есть все, что должна предоставить жизнь.
Человек становится искателем в тот миг, когда осознает: это мирское существование не может быть всем, что есть. Жизнь должна содержать гораздо больше, там должны быть сокровища, которые мы не осознавали. В противном случае поднимайтесь каждое утро, ешьте свою пищу, идите к себе на работу, возвращайтесь домой... — двигайтесь, как в кругу, от колыбели к могиле. Вы полагаете, эта рутина может дать вам песню и танец сердца? Если у вас есть хоть немного разума, вы откажетесь жить этой рутиной. Эта рутина — не жизнь, это просто растительное существование. Не прозябайте! Старайтесь жить, и жить как можно полнее. Добивайтесь своих прав.
В Индии есть поговорка: «Даже мать не даст ребенку молока, пока ребенок не закричит». Ребенок должен потребовать. Даже для матери — если ребенок не требует — желание ребенка, голод ребенка ничего не означают. Это существование является матерью нам, и вы должны просить, вы должны требовать, вы должны настаивать на смысле, на значении — зачем вам дано рождение и зачем вас просят продолжать жить, какова цель?
Как только идея цели, смысла и значения возникает у вас, вы станови¬тесь саньясином, искателем истины. В день, когда вы обнаружили свое собственное сокровище, приходит такое удовлетворение, такое блаженство, что везде, где вы находитесь, вы создаете атмосферу, благоухание, которое не от этой земли, которое принадлежит запредельному.
Благословен тот, кто становится дверью к запредельному, к неведомым загадкам и тайнам. И пока вы не стали искателем, вы будете продолжать дышать, прозябать и умрете, даже не осознавая того, чем была вся эта жизнь. Одна великая женщина этого столетия, поэт высшей категории, Гертру¬да Штайн, умирала. Ее друзья собрались, так как врачи сказали, что это было вопросом всего лишь нескольких часов. Они сидели вокруг ее ложа в глубоком молчании, со слезами на глазах. Женщина покидала их — необычная женщина. Она говорила золотыми словами, она написала вещи, которые почти невозможно передать словами. Внезапно Штайн открыла глаза, посмотрела вокруг и произнесла: «Каков же ответ?»
Это было так странно. Сначала люди задают вопрос, но вопрос задан не был, а она просит ответ. Быть может, она прекрасно понимала, что не хватит времени, чтобы задать вопрос, — вся ее жизнь прошла, а она не задала вопрос. Хотя бы, перед тем как уйти, в этот вечер жизни она может послушать ответ. Каков же ответ? Все присутствовавшие были сконфужены, ведь они не знали, что за вопрос у нее был, как же давать ответ? Спорить с умирающей женщиной, которую все они любили и чтили, было бы неуважительно, но она все же ждала, чтобы что-то было сказано. Поэтому один из друзей сказал: «Штайн, вы забыли задать вопрос — как же мы можем ответить?»
Она усмехнулась и сказала: «Ладно, тогда каков же вопрос?» — и это было ее последнее слово. Она умерла с этими словами на устах: «Ладно, тогда каков же вопрос?»
Этот небольшой инцидент имеет глубокий смысл. Нам не известен ни вопрос, ни ответ, и все же мы продолжаем движение — не зная, откуда мы пришли, не зная, куда мы идем, не зная, что мы делаем здесь. Это очень странная ситуация, почти безумная.
Альмитра права, когда говорит: «Да будет благословен этот день...» потому что мы услыхали подлинные вопросы и даже более подлинные ответы, — ответы, которые были не только словами, ответы, которые были живыми, ответы, которые были не просто мыслями, но приходили из самого глубокого истока существа Альмустафы.
Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорит нам...
И то, что говорит Альмустафа, чрезвычайно важно запомнить. После ответа на столько вопросов, охвативших почти всю жизнь человека, не упустив ничего, Альмустафа все же сказал:
Разве это я говорил?
Не я ли был и внемлющим?
Он говорит: «Я не сказал ни единого слова, говорил сам дух существо¬вания. Я тоже был слушателем среди вас, поэтому не говорите: «Ты говорил». Я дал путь сущему самому быть в прямом контакте с вами. Хотя мои уста использовались, мои руки использовались, мои глаза использова¬лись, это были всего лишь инструменты. Я целиком отдал себя духу целого: "Делай любую песню из меня, любую музыку; я полностью и безо всяких условий в твоем распоряжении"».
Вот почему он говорит: «Разве это я говорил? Не я ли был и внемлющим?» Люди, подобные Гаутаме Будде, Лао-цзы, Чжуан-цзы, Кабиру, Нанаку, Аль-Хилладж Мансуру, и тысячи других мистиков согласятся с Альмустафой в том, что все высказанное ими не от них — они тоже были слушателями, не говорящими. А всякий раз, когда кто-то говорящий также и слушатель, тогда только универсальный дух может петь песню. Это не вопрос говорения. Альмустафа не оратор.
Я посещал христианский колледж, где готовят миссионеров. Это самый большой теологический христианский колледж на востоке — шесть лет на подготовку миссионера. Наставник провожал меня по кампусу. Я спросил его: «Вы не скажете мне, в каком теологическом колледже обучался Иисус?» Он посмотрел на меня немного сконфуженно, потому что Иисус не был даже образованным — он не мог читать или писать.
Он сказал: «Никто никогда не задавал мне такого вопроса, хоть мы обучили тысячи миссионеров».
Я сказал: «Обученный миссионер — это лицемер; он не знает, как сдаться и позволить сущему говорить через него. Я посмотрел ваши уроки от начала до конца и посмеялся про себя: это такой абсурд, то, чему вы обучаете своих так называемых будущих миссионеров. Они хорошо образо¬ванны: кто-то имеет степень магистра по философии, религии или психо¬логии, кто-то доктор философии, психологии или религии. Эти люди хорошо образованны, и их обучали. Когда же я увидал обучение, я не мог понять, плакать мне или смеяться».
Я спросил наставника: «На последнем уроке мы видели, как этим бедным миссионерам рассказывали, когда следует говорить громко, когда следует воздеть свои руки, когда просто шептать, каким жестом следует сопровож¬дать данное выражение.
Вы что, обучаете актеров? Неужели вы считаете христианство школой драмы?»
Он сказал: «Я очень смущен; я не могу ответить на ваш вопрос».
Я сказал: «Ваше смущение ответило на него. Вам ведь прекрасно известно, что эти миссионеры просто куклы. Они будут говорить слова, которые были сказаны Иисусом; слова будут теми же, и вы прилагаете все усилия, чтобы даже жесты были одними и теми же. Возможно, что жесты могут быть теми же, слова могут быть одними и теми; возможно также, что они могут быть даже лучше, потому что Иисус был бедным сыном плотника, необразованным, некультурным. Но они не будут подлинными. Они могут быть лучше, что касается драматургии, но они не могут быть подлинными. Мне хочется увидеть и последний урок тоже».
Он спросил: «Что вы имеете в виду под последним уроком? Мы обошли весь колледж».
«Я спрашиваю, где вы учите их быть распятыми — потому что пока вы не научите их быть распятыми, обучение не полное».
Он сказал: «Вы чудак! Неужели вы считаете, что все эти люди должны быть распяты? Они пришли сюда выучиться и идти по всему миру пропове¬довать людям».
Я сказал: «Что могут они проповедовать? Вы бы никогда и не услышали имени Иисуса, если бы он не был распят. Это распятие является центральным и самым существенным фактом в жизни Иисуса. Фактически, без распятия не было бы и христианства».
Я заметил у наставника золотую цепочку с золотым распятием, прик¬репленным на ней. Я сказал: «Неужели вы думаете, что так сделали с Иисусом?» — это золотое распятие, маленький крестик на золотой цепочке,
было у него вокруг шеи. — «Разве это распятие? Вы должны быть на кресте, а не крест у вас на шее — к тому же золотой».
Иисус нес тяжелый деревянный крест, до того тяжелый, что трижды он падал, прежде чем достиг места, где крест должны были установить в землю. Он не был стариком, он был всего тридцатитрехлетним молодым человеком, и для него не было непривычным носить дерево — это то, чем он занимался, его отец был плотником. Всю свою жизнь он носил дерево, но крест для него был столь тяжел, что молодой человек, привыкший носить тяжелое дерево, трижды падал на дороге.
«Сколько же раз, — спросил я наставника — падали на дорогу вы? Ведь ваш крест гораздо ценнее».
Никто не может стать Иисусом, претендуя действовать, как Иисус. О нем говорили, что никто и никогда не говорил так, как говорил он. Была какая-то глубокая власть в каждом его жесте; он не проповедовал философию или теологию, он изливал свое собственное сердце, саму свою жизнь. Его слова не были мертвыми словами профессоров, ученых; его слова были живыми, дышащими.
Помните: вы можете выучить прекрасные слова, вы можете обманывать себя, но это не вопрос выученных слов. Это вопрос сдачи существованию и позволения существованию — если оно хочет говорить, оно говорит; если оно хочет оставаться молчаливым, прекрасно. Если оно хочет петь, вы доступны; если оно хочет танцевать, вы предоставляете свое тело, свое сердце, свое существо. Только тогда место, где такой человек сидит, говорит или остается молчаливым, — становится святым местом, становится священным.
Потом он спустился по ступеням храма, и весь народ последовал за ним. Он дошел до своего корабля и встал на палубе.
Такой человек, как Альмустафа, — хоть он собирается к себе домой, в то место, которому он принадлежит, хоть он идет к цели, которую разыскивал всю свою жизнь, хоть он собирается на корабль, которого он ждал двенадцать лет, — и все же, ступив на палубу, он оглядывается вокруг, на то место, где он провел двенадцать лет, на людей, которые никогда не признавали его, людей, которые всегда превратно понимали его: «Он посторонний, он не принадлежит нам, он чужак. Он создатель грез».
Никто не верил в него, никто не доверял ему, но это не оказывало никакого влияния на его отношение к людям. Он не обижался. Напротив, он покидал это место с глубокой печалью, потому что оставлял всех этих людей в темноте.
Ему не удалось сделать их осознающими, чтобы они могли открыть глаза — и темнота исчезла.
И только в последний день, когда он уезжает, тихое понимание, молчаливое понимание возникло у многих людей — они упустили Божьего посланника, пророка, мессию. Но слишком поздно, он должен уходить.
И, возвысив свой голос, он обратился к народу:
Народ Орфалеса, ветер велит мне покинуть тебя.
Корабль готов, и ветер дует к моей земле.
И хотя я не так спешу, как ветер...
Я не так спешу уйти; хоть я и ожидал двенадцать лет, все же я хочу задержаться еще немного. Быть может, кто-нибудь сможет услышать меня, увидеть меня, понять меня; быть может, кто-нибудь станет искателем, исследователем, странником, ради истины.
И хотя я не так спешу, как ветер, все же я должен идти.
Никто не может остаться здесь навсегда. Даже величайшему придется уйти однажды.
Потому запомните: если вы хотите почувствовать меня, не откладывайте этого. Если вы хотите понять меня, не говорите: «Завтра, ведь сегодня я очень занят», — потому что завтра неопределенно. Никогда не известно — придет оно, не придет оно.
Мы, путники, вечно ищущие пустынных дорог, никогда не начинаем день там, где закончили предыдущий; и восход солнца никогда не застанет нас там, где нас покинул закат. Мы в пути даже тогда, когда земля спит.
Он рассказывает о духовном странствии. Мы не знаем, где наш дом, и ни единое мгновение нельзя тратить впустую. Поэтому даже во время сна искатель исследует, пока он бодрствует, он исследует, исследует во всех направлениях, во всех измерениях, безо всякого предубеждения; он стучится во все двери — никогда не известно, какая дверь именно та.
Мы — семена живучего растения, и, как только мы достигаем зрелости и сердца наши переполняются, ветер подхватывает нас и рассеивает.
Я разговариваю с вами, но будет гораздо лучше сказать, что я просто рассеиваю зерна.
Пусть мои слова будут зернами в вас, так что когда в вашей жизни наступит весна, те зерна начнут прорастать.
Но человека приучили оставаться закрытым, не впускать ничего.
Это и есть причина, по которой весна приходит и уходит, а вы остаетесь, как всегда, мертвыми — ведь у вас нет зерен. Весна не может создать зерна; если у вас есть зерна, весна — огромная помощь. Придут тучи и польется дождь, но вы будете оставаться бесплодными, пока у вас нет зерен.
Быть с Мастером — это не что иное, как предоставить свое сердце, чтобы он мог посеять зерна.
Может, вы и не способны прямо сейчас узнать их, ведь зерно не цветок, а всего лишь возможность; это не плод, а всего лишь возможность. В свое время оно принесет огромный урожай.
Но чтобы предоставить свое сердце, требуется доверие, а нас воспиты¬вали на страхе — не на доверии, не на любви. Поэтому наши сердца так закрыты, никакому зерну не войти туда.
Не в первый раз вы приходите к человеку, подобному мне, — вы древние странники. Возможно, некоторые из вас были с Гаутамой Буддой, некоторые из вас были с Лао-цзы, некоторые, возможно, были с Иисусом. Но вы продолжали упускать возможность, потому что никогда не позволяли своему сердцу быть восприимчивым. Они осыпали вас зернами, но если вы не принимаете их, от их щедрости немного пользы.
Иисус часто говорил: «Когда садовник сеет зерна, некоторые зерна падают на камни — они никогда не вырастут. Некоторые зерна падают на дорогу, где ходят люди, — они будут расти, но умрут, потому что постоянно проходят люди, дорожное движение обязательно убьет их».
Благословенны те немногие зерна, которые нашли подходящую почву, — которые не на камнях и не на дороге, где проходят люди. В нужное время, когда весна позовет их, они станут прекрасными растениями, а когда придут дожди, они запляшут от радости, потому что дожди принесут больше сока, больше жизни для них. Скоро они станут большими деревьями, стоящими под небом, полными цветов, листвы и плодов: они обрели свою судьбу.
Очень немногим людям удалось обрести свою судьбу, и они были бесплодными из-за своего страха. Вам тоже нечего терять, но все же вы продолжаете бояться.
Те, у кого что-то есть, не боятся, потому что принадлежащее вам не может быть отнято. То, что не принадлежит вам, обязательно отнимается; сегодня, завтра или послезавтра смерть придет, и все, что у вас есть, будет отнято. Только то, что ваше, — то, что вы принесли с собой, со своим рождением, — будет оставаться с вами и во время вашей смерти. Но вся семидесяти- или восьмидесятилетняя жизнь была тщетной. Вы могли бы вырасти, созреть, стать центрированным, стать тем, что вы есть в своем потенциале, а не в действительности.
Ваша актуализация — вот все, что подразумевает религия. Не бывает другой религии, кроме приведения в действие, актуализации всего того, что бездействует внутри вас.
И начало — бесстрашие, вера в сущее. Вы рождены сущим, а вы не можете доверять ему. Вы дышите сущим каждый миг, а вы не можете доверять ему. Вы едите сущее, пьете сущее, а вы не можете доверять ему. Кому же вы можете доверять? Люди готовы верить в Бога, которого они никогда не видели — никто еще не видел и никто никогда не увидит.
Я не учу вас верить в Бога, потому что это будет всего лишь верованием, подделкой.
Я хочу, чтобы вы верили в сущее.
Я хочу, чтобы вы были язычниками, верящими в деревья, в океаны, в горы, в звезды, в людей, в самих себя — это реальности. Тут не требуется никакого верования; вы просто должны понять, что реально, а что не реально, — совсем немного проницательности. Доверие реально, подлинно, и никто не может помешать вашему росту. И только во время своего роста вы будете открывать все больше и больше сокровищ сознания, бытия, божественного.
Вы никогда не обнаружите Бога; вы обнаружите лишь божественное.
Это — качество.
Это еще одно наименование любви.
Коротки были мои дни среди вас, но еще короче слова, которые я
сказал.
Это кое-что понятное — насчет времени: когда вы несчастны, время кажется идущим очень медленно. Если вы сидите ночью рядом с умирающим, может показаться, что ночь никогда не закончится. Будто это последняя ночь и никакого восхода не будет, потому что каждый миг до того мучителен, что становится в вашем представлении невероятно долгим.
Несчастный человек живет по одной шкале времени, а счастливый живет по другой. И вы знаете это — когда вы счастливы, время проходит быстро. Часы идут так же — их не волнует, несчастны вы или счастливы; часы могут быть одними и теми же, и один человек несчастен, сидя под ними, а другой счастлив. Что могут поделать бедные часы? Часы продолжают идти в соответствии со своим собственным механизмом, но несчастный чувствует время проходящим очень медленно, а счастливый чувствует время летящим так быстро.
Когда вы со своим другом, с которым вы повстречались через много лет, часы проходят, как минуты, дни проходят, как часы. Что же говорить о человеке, который не просто счастлив или в хорошем настроении, но который блаженствует? Для него есть другая шкала времени. Для несчастного оно становится долгим, для счастливого оно становится коротким... для блажен¬ного оно останавливается, оно не движется.
Так что когда Альмустафа говорит:
Коротки были мои дни среди вас, но еще короне слова, которые я сказал.
Но если мой голос затихнет у вас в ушах и моя любовь изгладится из вашей памяти, я приду вновь...
Альмустафа представляет почти всех мистиков мира, ведь все они обещали: «Если вы не послушаете и на этот раз, если вы продолжаете забывать то, что вам говорилось, если оно увядает и становится просто воспоминанием или, возможно, вашей грезой, тогда я приду снова».
Это надо понимать как метафору. Ни Будда не может прийти снова, ни Иисус не может прийти снова — хотя оба сказали это; ни Кришна не может прийти снова — он тоже сказал это. Фактически, время всем троим быть здесь.
Но это не вопрос нового прихода Иисуса — именно этого ожидают христиане. Евреи тоже ждут пророка, обещанного в Ветхом Завете. Прес¬туплением Иисуса и стало то, что он объявил себя пророком, которого они ожидают. Евреи поверить не могли, что их пророк родился в бедном доме плотника, необразованного, некультурного. Иисус не совершал никакого преступления, кроме того, что он заявил: «Я — пророк, которого вы ждали. Я пришел».
Он был невинен. Но ему не следовало говорить так, потому что это разрушает надежду людей — а они никогда не смогут простить вам, если вы разрушите их надежду. Они страдали веками, но всегда была далекая надежда, звезда, что прибудет мессия и избавит их от всего их несчастья.
И вот прибывает этот бедный сын плотника и говорит: «Я — звезда, которую вы ждали, и я избавлю вас от всех ваших несчастий». Его преступление в том, что он разрушил их надежду. Ему не удалось избавить их от несчастья — они до сих пор несчастны, две тысячи лет после Иисуса. Но его должны были распять просто потому, что они хотели спасти свою надежду. То была надежда, которая работала подобно опиуму. Они были готовы страдать, потому что была надежда: вот-вот, еще немного и придет мессия.
Таково же наследие христиан — теперь они ожидают возвращения Христа, он пообещал: «Я вернусь». Теперь если кто-нибудь скажет: «Я - Иисус Христос», — христиане сделают с таким человеком то же самое, что евреи сделали с Иисусом.
Они будут убивать его, распинать его, потому что он делает ту же самую вещь: он разрушает их надежду.
Люди живут в таком несчастье, что надежда требуется им постоянно, они помешаны на надежде. Никто не может избавить кого-то другого от несчастья. Можно рассказать вам, как вам выйти из своего несчастья, но невозможно вытащить вас из вашего несчастья; кроме вас, никто не может быть вашим спасителем.
Но Гаутама Будда говорит то же самое, Кришна говорит то же самое — это нужно понимать как метафору. Никто не приходит снова. Раз человек становится просветленным, он не может прийти снова; нет обратной дороги. Точно так же, как вы, будучи юношей, не можете снова стать ребенком... или можете?
Как бы сильно вы ни пожелали, этого не случится; в противном случае никто не был бы старым, все становились бы молодыми снова и снова — кому хочется умирать? А лучший путь избежать смерти — это оставаться молодым. Поэтому всякий раз, чувствуя, что стареете, идите обратно, всего несколько миль назад, — и будьте молоды снова.
Но во времени нет возможности возвращаться; вы всегда идете вперед. Коль скоро вы становитесь просветленным, вы не можете родиться снова, потому что это более низкая стадия, которую вы уже прошли.
Тогда каков может быть смысл этого? Смысл в том, что тела этих мистиков могут быть разными, но они отдают свои тела одному и тому же универсальному состоянию. Так что Кришна не может вернуться, Христос не может вернуться, Будда не может вернуться. Но всегда может быть кто-то, кто сдался и доступен универсальному духу. А этот дух — один и тот же.
Поэтому мистик не может вернуться снова, то же тело не может родиться снова, но тот же универсальный дух может снова найти кого-то, кто доступен и открыт.
Смысл именно таков. Если вы понимаете это, тогда для христиан нет смысла ждать Христа, потому что он никогда не придет. Можно встретить людей, которые говорят на том же языке, которые говорят из того же универсального источника жизни, но христиане будут слепыми, потому что другим будет тело, другим будет язык. Индуисты не поверят этому, мусуль¬мане не поверят этому, буддисты не поверят этому; на самом деле они первыми станут отрицать это.
Как раз на днях я видел Кейко и ее мать. Ее мать была очень сердита на меня, потому что хотела, чтобы я велел ее дочери уезжать с ней. А я сказал: «Как я могу кому-нибудь приказывать, что-либо делать? Могу только сказать, что, если она хочет уехать с вами, она должна ехать, а если она хочет оставаться здесь, она должна остаться. Кто я такой, чтобы приказывать ей оставаться здесь или уезжать с вами?»
И тотчас же появился ее буддийский ум, и она сказала: «Значит, вы не Будда».
Я просто наслаждался этим разговором. Я сказал: «Будда — безусловно, не я. Я оставил Будду двадцать пять столетий назад. Я современный человек, почему я должен тянуть воловью телегу?»
Она сказала: «Вы ужасны. Будда не разлучает мать с ее дочерью».
Я сказал ей: «Тогда вы ничего не знаете о Будде: как же насчет его десяти тысяч монахов и монахинь? Он разлучил их с их родителями, мужьями, женами, матерями, отцами. Неужели вы думаете, что все те десять тысяч монахов, которые были у Будды, упали с неба? И он делал так не только тогда, но вот уже двадцать пять столетий беспрерывно; сейчас есть миллионы буддийских монахов по всему миру, и буддийские монахини — особенно на Востоке; он до сих пор разрушает семьи. А вы заявляете, что, если бы я действительно был Буддой, я не разрушал бы семью! Будда разрушил семей больше, чем любой другой в целом мире».
Тут она рассердилась еще больше — люди сердятся, когда не могут найти доказательств. Она сказала: «Вы — дьявол».
Я сказал: «Вот это верно».
— А моя дочь любит вас как отца.
Я сказал: «Это я могу понять. Однако я не могу быть вашим мужем, потому что даже дьявол испугался бы вас. Что случилось с вашим мужем? — вы, наверное, уничтожили беднягу».
Он живет отдельно, он не живет с ней. У нее единственный ребенок, и она почти убила эту прекрасную девушку — она отняла всю жизнь у нее.
В первый раз я увидел ее пришедшей в коммуну в Америке — она оставалась там один месяц, а здесь она уже два или три дня. Она не умеет хлопать, она не может присоединиться к вам, когда вы почти в экстатическом состоянии. Она остается как каменный Будда — это и есть обучение ее матери.
В первый раз, когда я сказал: «Можешь оставаться здесь, если хочешь», — она улыбнулась. В первый раз я заметил хоть какое-то движение. Я попросил Гиту помочь ей снова стать живой, и вот мать уехала — она действительно была драконом... Кейко, ты можешь начинать смеяться со всеми этими людьми. Общайся с ними, танцуй с ними и забудь прошлое — твое прошлое было кошмаром. И пригласи своего отца, потому что я сочувствую и ему. Повидав твою маму, я все время думал о твоем отце — что же сделала эта женщина с отцом? Раз ты начала танцевать, наслаждаться и жить, твоя жизнь возвратится к тебе.
Это было прекрасно — увидеть Кейко, прощающуюся со своей матерью. По японскому обычаю мать стала с ней лицом к лицу — ее последняя попытка, контакт глаза в глаза, — что девушка, которую мучили уже тридцать лет, обязательно испугается, скажет: «Я пойду с тобой». Но она увидела радость, свободу и любовь всех вас и попрощалась по-японски, сложив руки и поклонившись своей матери — таким способом они проща¬ются. Мать сделала то же, но с большим гневом. Она следовала ритуалу, но она кипела; она поверить не могла, что незнакомый человек мог отнять ее дочь так легко — чего не удалось сделать даже ее отцу.
Так не только с Кейко, так почти с каждым — более или менее. С ней это было чересчур. Родители убивают, потому что только тогда они могут заставить вас повиноваться. Они не хотят, чтобы вы смеялись, они не хотят, чтобы вы танцевали, они не хотят, чтобы вы пели. Они хотят, чтобы вы никоим образом не проявляли жизни, а жизнь — это единственный Бог, что есть.
И с сердцем, более полным, и устами, более воздающими духу, буду я говорить.
Да, я вернусь с приливом...
Эти люди всегда возвращаются — как я объяснил, это не то, чего ожидают люди, поэтому никогда не известно, из кого будет говорить универсальный дух. Это одна из причин, почему я хочу, чтобы все религии распались, чтобы каждый освободился от предрассудка, и каждому удалось найти — где он сможет почувствовать универсальный дух, говорящий снова. Слова могут быть другими, жесты могут быть другими, но сущность послания будет той же.
И хотя смерть может скрыть меня, и большая тишина может объять меня, все же я вновь буду искать вашего понимания.
И не вотще буду я искать.
Если что-нибудь из сказанного мною есть истина, то эта истина откроется более зычным голосом и словами, более созвучными вашим мыслям.
Времена меняются. Сейчас нельзя говорить так, как говорил Будда, — он казался бы устаревшим. Нельзя также говорить и как Иисус — это было бы устаревшим.
Всякий раз, когда говорит универсальный дух, это свежо, ново, всегда из этого мгновения, — но послание по сути одно и то же. Это новый Цветок, но аромат тот же. Не смотрите на цветок, старайтесь почувствовать аромат.
Я ухожу с ветром, народ Орфалеса, но я не кану в пустоту; Если в этот день не суждено сбыться вашим нуждам и моей любви, то пусть он останется обещанием, пока не настанет другой день.
Обещаю вам, я приду, если этого дня не было достаточно, если ваши нужды не сбылись. Ни моя любовь... я не смог дать вам достаточно, в изобилии, потому что вы не были доступны восприятию этого.
...то пусть он останется обещанием, пока не настанет другой день.
Меняются нужды человека, но не его любовь, и он неизменно жаждет, чтобы любовь утолила его нужды.
Потому знайте, что я вернусь из большего безмолвия.
Все эти обещавшие мистики, казалось, обманули надежды и не испол¬нили обещания, но вы все еще смотрите на внешнюю структуру. Внешняя структура не может быть той же самой — посмотрите на основы, и вы обнаружите, что все обещания исполнены.
Все эти люди приходят снова и снова. Неустанны их попытки заставить вас понять, помочь вам вырасти к большему свету, к большей любви, помочь вам танцевать, потому что вы не калеки; помочь вам видеть, потому что вы не слепы; помочь вам чувствовать, потому что внутри у каждого из вас сердце бьется и ожидает, когда любовь прольется на него.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



20
НЕ СУДИТЕ ОБ ОКЕАНЕ ПО ЕГО ПЕНЕ.

8 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Туман, что тает на рассвете и оставляет лишь росу в полях, поднимется, соберется в облако и упадет дождем.
И я был подобен туману.
В ночной тиши бродил я по вашим улицам, и дух мой входил в ваши дома,
Биение вашего сердца было в моем сердце, и ваше дыхание — на моем лице, и я знал всех вас.
Да, я знал вашу радость и вашу боль, и, когда вы спали, ваши сны были моими снами.
Часто я был среди вас озером среди гор.
Во мне отражались ваши вершины и пологие склоны, и даже проходящие стада ваших мыслей и желаний.
В мою тишину ручьями сбегал смех ваших детей и реками — страсть ваших юношей.
И, достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь. Но нечто более сладостное, чем смех, и более великое, чем страсть, пришло ко мне.
То было беспредельное в вас,
Великан, в котором все вы — лишь клетки и мускулы;
Тот, в песне которого ваше пение — всего лишь беззвучный трепет.
Именно в этом великане вы велики.
Глядя на него, я увидел и полюбил вас,
Ибо, каких далей, которых нет в этой великой сфере, может достичь любовь?
Какие видения, ожидания и помыслы может вызвать этот полет?
Этот великан в вас подобен исполинскому дубу, усыпанному яблоневыми цветами.
Его сила связывает вас с землей, его аромат поднимает вас в пространство, и в его несокрушимости вы бессмертны.
Вам сказали, что будь вы цепью — вы слабы, как ваше слабейшее звено.
Но это лишь наполовину истина. Вы и крепки, как ваше крепчайшее звено.
Оценивать вас по самому малому из ваших дел — значит измерять силу океана по хрупкости его пены.
Судить о вас по вашим неудачам — значит возлагать вину на времена года за их непостоянство.
Да, вы подобны океану.
И хотя севшие на мель корабли ждут прилива у ваших берегов, вы, даже если вы океан, не можете торопить свои приливы.
Еще вы подобны временам года,
И, хотя зимой своей вы отрицаете свою весну,
Весна, покоясь в вас, улыбается в дреме и не таит обиды.
Не думайте, что я сказал это, чтобы вы говорили друг другу: «Он воздал нам хвалу. Он видел в нас лишь доброе».
Я лишь называю словами известное вам самим в мыслях.
Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания?
Ваши мысли и мои слова — волны, расходящиеся от запечатанной памяти, что хранит наши минувшие дни,
И те давние дни, когда земля не знала ни нас, ни саму себя, И те ночи, когда земля пребывала в смятении.
Альмустафа, прежде чем расстаться со своими людьми, дает много важных утверждений. Это почти как когда человек умирает, его последние слова содержат опыт всей его жизни. У него немного времени, но все же времени довольно, чтобы сказать несколько слов, которые запомнятся вместе с грустью, славой и красотой его отъезда.
Это не смерть; он возвращается домой. Но ему нужно высказать несколько вещей, которые не было возможности высказать прежде; не то чтобы он был не готов — некому было выслушать их. Услышав, что он уходит, собрался весь город Орфалес.
Слова, что он сказал во время отъезда, стали зернами в вашем существе почти без вашего ведома, потому что вы не можете продолжать играть в отсрочку. Корабль готов уйти, может, они никогда не увидят Альмустафу снова — кто знает о будущем, что оно принесет? Этот человек был среди них двенадцать лет; они игнорировали его, смеялись над ним, пренебрегали им. Подспудно они чувствуют грусть и сожаление, потому что у них была возможность — весна пришла к ним, но они не были открыты.
Его утверждения просты, но истина всегда проста. То, что вы готовы услышать, это самая простая вещь в мире. Если вы не готовы услышать, это самая сложная вещь в мире; ваш ум делает ее сложной, интерпретирует ее, придает смысл там, где его нет, и таким образом упускает всю суть. Но когда человек умирает или уезжает, и скоро ветры уведут корабль далеко за горизонт... Они сейчас же чувствуют разрыв, который не может быть заполнен. Несмотря на то, что Альмустафа уйдет, его слова будут продолжать звенеть в их ушах и в их сердцах.
Туман, что тает на рассвете и оставляет лишь росу в полях, поднимется, соберется в облако и упадет дождем.
Он говорит: «Не волнуйтесь и не грустите. Туман, который собираете на листьях деревьев и на земле ночью, начинает испаряться с восходом солнца; он поднимается снова, чтоб стать дождевым облаком. Так что если вы упустили на этот раз, не упустите в следующий раз, когда дождь пройдет сквозь все ваши притворства в ваш полный наготы танец — с дождем, солнцем и ветром. И вы поймете больше, чем содержится в любом писании и во всех писаниях. Вы поймете, что вы часть танцующего существования».
И я был подобен туману.
«Хоть сейчас я ухожу, скоро я буду дождем снова. Если вы упустили меня на этот раз, не нужно сожаленья. Будьте бдительны, чтобы, когда я снова приду дождем, вы не скрывали себя от меня, раскрыли ваше сердце».
В ночной тиши бродил я по вашим улицам, и дух мой входил в ваши дома.
Биение вашего сердца было в моем сердце, и ваше дыхание — на моем лице, и я знал всех вас.
Человек понимания, человек, который пробужден, понимает тех, кто спит. Но те, что спят, конечно, не смогут понять пробужденного человека. Это естественно.
«Я бродил глубокой ночью вашими улицами, я заходил в ваши дома, я любил вас так сильно, что биение вашего сердца становилось моим биением, и ваше дыхание было на моем лице, и я знал вас всех...»
В следующий раз пусть биение моего сердца станет биением вашего; в следующий раз пусть ваш дух войдет в мой храм; в следующий раз пусть мое дыхание достигнет вашего лица. Так же как я узнал всех вас, в следующий раз вы все должны узнать меня; тогда круг будет завершен.
Да, я знал вашу радость и вашу боль, и, когда вы спали, ваши сны были моими снами.
Все, что я оставляю внутри вас, это мои мечты — глубоко в вашем бессознательном. В нужное время они прорастут и станут явью.
Часто я был среди вас озером среди гор.
Но вы были слишком эгоистичными, вы никогда не смотрели вниз; в противном случае вы бы увидали свое лицо в зеркале озера. Но так не должно быть снова. Если ваша грусть из-за моего отъезда искренна, в следующий раз, как бы ни была высока ваша гора, она будет отражена в зеркале озера. Я приду снова, я снова окружу вас, как озеро. Не оставайтесь эгоистичными — ни склониться, ни глянуть в озеро — потому что я не могу дать вам ничего, кроме отражения вашего подлинного лица. Коль скоро вы увидели свое подлинное лицо, отраженное во мне, вы начнете искать его внутри себя.
Во мне отражались ваши вершины, и пологие склоны, и даже проходящие стада ваших мыслей и желаний... Но вы не осознавали.
В мою тишину ручьями сбегал смех ваших детей и реками — страсть ваших юношей.
И, достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь.
Многими путями ваши ручьи достигали меня, но вы все же остались непреображенными — потому что те ручьи были смехом ваших детей на улицах, игра и страсть вашей молодежи была реками.
И, достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь... Они все еще поют во мне. Я беру смех, невинность ваших детей, цветы вашей юности вместе с собой. В следующий раз пусть движение не будет односторонним, и вы позволите мне петь у вас внутри, танцевать у вас внутри, стать вашим естеством.
Но нечто более сладостное, чем смех, и более великое, чем страсть, пришло ко мне.
Именно ваше присутствие — хоть вы и были спящими — стало более сладостным и более великим, чем любой смех. Не имеет значения то, что вы спали и игнорировали меня; это было естественно, я не в обиде. Я чувствовал еще больше сострадания и любви к вам — тем, кто должны быть королями, а живут, как нищие. Увидев себя в моем зеркале, вы нашли бы ваше царство, Божье Царство.
То было беспредельное в вас;
Великан, в котором все вы — лишь клетки и мускулы;
Тот, в песне которого ваше пение — всего лишь беззвучный трепет,
То было беспредельное в вас... не имеет значения то, что вы не узнали меня. Я беспокоюсь о вас, о том, что вы не узнали беспредельное в себе. Это и есть ваше подлинное Я, ваша подлинная реальность. Без этого знания все ваше знание — хлам.
Великан, в котором все вы — лишь клетки и мускулы... Его великан — это не что иное, как универсальный дух или, другими словами, Бог. В этом безбрежном универсальном духе вы не отличаетесь друг от друга; вы часть единого целого. Это только ваш сон дает вам идею, что вы разделены.
В тот миг, когда вы пробуждаетесь, внезапно происходит огромная революция. Вы в деревьях и деревья в вас; вы в океане и океан в вас; вы в облаках и облака в вас.
Таков великий экстаз всех мистиков — обнаружить себя органичным единством всего сущего. Но знаете ли вы это или нет, это реальность. Вам не нужно создавать это, вам не нужно находить это, вам стоит только пробудиться, и оно ваше — метод настолько прост.
К Гаутаме Будде привели человека. Это был философ и логик, но он был слепым. Вся деревня оказалась не в состоянии убедить его, что есть такая вещь, как свет. Его аргументы были очень четкими. Он говорил: «Если принести свет и поставить передо мной — я хочу коснуться и почувствовать его, или ударить его, как барабан, — я хочу услышать звук света; или дайте мне его поесть, я хочу распробовать, что это такое; или хотя бы дайте почувствовать запах...»
Конечно, никому не удалось — никому никогда не удавалось коснуться света, попробовать свет на вкус, услыхать свет, почувствовать запах света. Свет можно только увидеть. Но слепой логик смеялся: «Вы все слепы, а этот свет — не что иное, как ваше воображение».
Деревня была в замешательстве. Свет повсюду, кругом, но как доказать это? Тот человек продолжал разрушать все их доказательства. Фактически, для света нет иного доказательства, кроме ваших глаз. Как нет доказательства для Бога — кроме вашего собственного существа. Логики, которые доказывали Бога, так же глупы, как и те селяне. Бога нужно не доказывать, а переживать, как переживают свет. Поэтому необходимы глаза, а не аргументы.
Когда Будда подошел к деревне, пришли все селяне вместе со слепым человеком. Они подумали: «Мы селяне, мы не сумели доказать свет, но величайший человек нашего времени — а возможно, и всех времен — здесь; он, безусловно, сможет помочь этому слепому человеку».
Но Будда не был настолько неразумным, чтобы приводить доказательства света. Он сказал: «Вы привели его не к тому человеку. Ему не требуется философ, ему требуется врач. Я взял с собой врача, моего личного врача; проводите его к нему. Вопрос не в свете; вопрос в том, что, если вылечить его глаза, ему не понадобится никакой другой аргумент».
Врачу потребовалось шесть месяцев, чтобы вылечить ему глаза. А когда он увидел свет, то сказал: «Боже мой! Я доказывал чепуху всем этим бедным селянам, приводя всевозможные аргументы, которые казались мне совершенно верными. Но свет нельзя ни доказать, ни опровергнуть аргументацией: вы либо видите его, либо не видите».
Будда перебрался в другую деревню за эти шесть месяцев, и он направился за ним, танцуя... ведь слепой человек упускает почти все, что есть прекрасного, — цветы, цвета, солнечные лучи, проходящие сквозь деревья, зелень, — он упускает почти восемьдесят процентов жизни; вот почему вы испытываете столько сострадания к слепому человеку.
Вы не испытываете такого сострадания к глухому человеку, хоть он тоже лишен чувства. И вас не волнует вовсе, если кто-то не может чувствовать запах — бывают люди, которые не имеют обоняния; не обеспокоены вы также и человеком, который не чувствует вкуса. Но когда бы вы ни увидели слепого человека, странное сострадание возникает у вас. Вы, может, и не осознаете, но факт состоит в том, что слепой человек живет всего лишь на двадцать процентов своей жизни. Восемьдесят процентов жизни проходит через глаза.
Он танцевал на солнце, он коснулся стоп Будды и сказал ему: «Если бы вы не повстречали меня, я бы никогда не увидал свет; они всегда брали меня к великим философам, ученым, цитирующим писания, но это не помогало. Вы были первым человеком, который просто отказался говорить, что бы то ни было о свете. Теперь я знаю, а в то время я чувствовал некоторое ошеломление: «Люди говорят, Будда очень сострадателен, но, кажется, это не так. Он отказался даже говорить со мной». Но теперь я знаю ваше сострадание. Только врач был нужен, медицина была нужна, чтобы излечить мои глаза. Раз мои глаза излечены, я могу видеть: свет есть».
Та же ситуация с Богом или божественным — это нельзя доказать аргументами. Атеисты всегда были победителями в том, что касается аргументов; никакому теисту не удавалось дать ответ на все их вопросы, а любые аргументы, созданные ими, атеисты разрушали очень легко. Причина в том, что Бог — это основной свет, и для него вам нужна ясность зрения, вам нужны глаза, которые обращены внутрь. Либо вы знаете Бога, либо вы не знаете — средины не бывает, нет промежуточного пространства.
А все человечество пытается стоять в промежутке. Они не знают Бога, и все же верят, что Бог есть; они слепы, и все же верят, свет есть, — их вера мешает излечению их глаз. Потому я против всех вер; все системы верований были деструктивными и отравляющими.


 

Никогда ни во что не верьте. Если люди говорят: «Бог есть», — спросите у них, как найти Его, как увидеть Его. Если люди говорят: «Внутри есть безмолвие», — спросите у них, как достичь этого. Не спорьте о том, существует это или нет, потому что в споре вы всегда будете побеждать. Но ваша победа — это в действительности большая неудача.
Никогда не верьте в Бога — это мешает найти Бога. Искания, поиски... поиски глаза, что может видеть Бога; поиски ясности и осознания, что может плясать от радости, обнаружив, что сущее разумно. Это и есть смысл Бога — что сущее не идиотично, что сущее не лишено разума, что сущее не лишено сознательности. Даже у гор есть свое собственное сознание, у деревьев есть свое собственное сознание; может, у вас разные формы сознания, но это неважно.
Коль скоро вы осознали свое сознание, понемногу вы почувствуете весь окружающий вас океан сознания, и вы тоже будете танцевать! Пока религия не приведет вас к такому экстазу, что вы сможете плясать как безумный, вы не поймете религию вообще.
Именно в этом великане вы велики.
И глядя на него, я увидел и полюбил вас.
Он пользуется словом «великан» избегая слова «Бог», потому что словом «Бог» священники злоупотребляли веками для эксплуатации людей, держа их в слепоте. Но этот «великан» — не что иное, как Бог, — это вся бесконечность существования.
Именно в этом великане вы велики... В противном случае вы страдаете от униженности. Даже величайший человек страдает комплексом неполноценности; даже ваши так называемые могущественные люди — это не что иное, как униженность, скрываемая подспудно.
Жизнь многомерна. Вы видите, что кто-то поэт, и внезапно чувствуете унижение — вы не поэт. Вы видите воина и чувствуете унижение — вы не воин. Вы видите музыканта... И так не только обычные люди — даже величайшие из вас, чьи имена распространены в ваших книгах по истории.
Наполеон Бонапарт постоянно чувствовал комплекс неполноценности. Он был великим императором, и он проиграл только одно сражение — последнее, которое проиграл из-за своего комплекса неполноценности; в других случаях он побеждал всю свою жизнь. Но даже когда он был победоносным, великим завоевателем, его проблема состояла в том, что его рост был всего лишь пять футов пять дюймов; даже его телохранители были более рослыми. Эти бедные телохранители... завидя их, он тотчас же чувствовал свою рану.
Однажды он попытался поправить фото на стене, но не смог дотянуться. Его телохранитель сказал: «Подождите сир, не беспокойтесь. Я выше вас, я могу сделать это».
Тот сказал: «Выше? Замените это слово! Вы можете сказать только "более рослый", но не "выше". Тот коснулся его больного нерва, говоря: "Я выше вас"».
Когда он был маленьким шестимесячным ребенком и принимал солнечную ванну ранним утром, его кормилица пошла в дом и на него прыгнула дикая кошка. Она не повредила ребенку, на самом деле она была настроена игриво — ребенок выглядел прекрасно; она понятия не имела, что вызовет у ребенка огромный страх. Выскочила кормилица, кошка убежала, но страх, который дикая кошка вызвала в нем,— «Я даже меньше кошки» — оставался его пожизненным компаньоном.
Благодаря этому факту он проиграл свое сражение. Как-то английский генерал Нельсон узнал, что Наполеон боится кошек. Он не боялся львов — он мог бороться со львом голыми руками. Но в тот же миг, когда он видел кошку, он ретировался, у него был нервный срыв. Он снова становился шестимесячным ребенком.
Вы будете удивлены, узнав, что Нельсон пришел сражаться против Наполеона с семьюдесятью кошками во главе своей армии. И в тот миг, когда Наполеон увидал семьдесят кошек — а было довольно одной, семьдесят было слишком, — он утратил свою хватку. Он велел своему генералу: «Теперь вы организовывайте сражение; я должен уйти, сейчас я не в силах сражаться».
Генерал спросил: «Но в чем же проблема?»
Он сказал: «Проблема? В тех семидесяти кошках».
И из-за того, что он не сражался — он отошел за свои шеренги, избегая кошек, — он потерпел поражение. У Нельсона кишка была тонка, разбить Наполеона, Нельсону не сравниться с великим воином Наполеоном, но те кошки оказались даже большими воинами.
Фактически, психоаналитики пришли к выводу, что люди, которые интересуются властью — или деньгами, политикой, или чем-то в этом роде, — это люди, страдающие от комплекса неполноценности. Они хотят скрыть это, и единственный способ скрыть — достичь могущественного положения, откуда они могут сказать людям: «Я не ниже кого бы то ни было», — и они могут убедить себя, что они не ниже кого бы то ни было. Но все они страдают от униженности.
Даже такой человек, как Адольф Гитлер, не позволял никому спать в своей комнате, потому что кто знает — вдруг ночью его убьют? У него не было друзей, потому что друг означает кого-то очень близкого, а он до того боялся, что кто-то будет так близко и сможет нанести ему удар, что держал каждого как можно подальше. Не было ни одного человека, который обращался бы к нему по имени, — никакой близости. Он не вступал в брак всю свою жизнь просто потому, что посторонняя женщина, спящая в той же комнате... кто знает, какие у нее замыслы? Всего лишь нож, и с ним может быть покончено.
Этот человек вызвал Вторую мировую войну, которая убила не один миллион людей; человек, который так боялся смерти, убил так много людей. На поверхности вы можете и не найти никакой связи, но пойдите чуть глубже, и вы найдете. Убивая людей, он доказывал себе: «Я — бессмертен, все остальные умирают...» — но миллионы людей были убиты, а его страх не прошел.
Он женился всего за три часа до того, как принял яд и умер, потому что враги победили. Странная история: никакой генерал Адольфа Гитлера не мог сказать ему: «На главном фронте мы проиграли». Тот убил бы этого генерала немедленно — застрелил бы его. Как может Адольф Гитлер быть побежденным? — это невозможно.
Так что Германия проигрывала на всех фронтах, но Адольфу Гитлеру, говорили: «Мы побеждаем, мы приближаемся к Москве». На самом же деле армии России, Америки и Британии достигли Берлина, где он скрывался в подземном бункере. Когда бомбы падали на Берлин, его генералы докладывали: «Мы побеждаем по всему миру; вы — величайший завоеватель в мире». Но как долго можно было скрывать действительность? Скоро взрывы бомб и шум стали достигать его скрытого подземного убежища. Теперь не надо было ничего и никому говорить. Все пропало.
В этот момент он и попросил священника и женщину, которая любила его и всегда хотела выйти за него замуж, а он откладывал. Теперь не было времени откладывать, не было также и страха — он уже никогда не будет спать. Женщину привели, священника привели, и немедленно провели церемонию... а прямо снаружи падали бомбы! Здание было разрушено, Германия капитулировала, но генералы Адольфа Гитлера сделали специальную радиостанцию — это было радио, которое привык слушать Адольф Гитлер; они все еще объявляли на этой станции: «Мы побеждаем».
Он вступил в брак, и следующая вещь после бракосочетания беспрецедентна — наверное, никто не сделает такого опять; это было принятие яда и повеление генералам: «Когда мы умрем, облейте мазутом и бензином и сожгите наши тела. Мы не хотим, чтобы наши тела — даже мертвые тела — попали в руки врагов». Вот почему тело Адольфа Гитлера не было обнаружено. Что же это за бракосочетание? Сразу после церемонии — вторая церемония — отравление и сожжение. Великие вожди человечества... но никто не проанализировал их сердце: там обязательно есть комплекс неполноценности.
У человека, который свободен от комплекса неполноценности, нет желания власти, нет желания господствовать над другими, нет желания убивать других, нет желания порабощать других; он полностью удовлетворен собой. Он не чувствует превосходства — он не ниже и не выше. Он — это просто он. Он не сравнивает и не требуется сравнений... Вы художник — и это прекрасно. Вы поэт — и это прекрасно. Жизнь требует разнообразия, и кем бы я ни был, я полностью удовлетворен. Жизнь нуждается и во мне, в противном случае меня бы здесь не было. Сущее никогда ничего не производит напрасно.
Именно в этом великане вы велики...
В тот миг, когда вы осознаете единство с универсумом, вы становитесь велики. Это единственный путь избавиться от униженности и превосходства, потому что больше нет никого для сравнения. Есть только вы: вы - есть целое. Музыкант — это часть вас, поэт — это часть вас и танцор это часть вас. Деревья — это ваши руки, и аромат цветов — это ваш аромат. Вы стали едины, абсолютно едины с океаном жизни.
И, глядя на него, я увидел и полюбил вас.
Я полюбил вас не как отдельные индивидуальности, я полюбил вас, потому что увидел в вас безграничное, я полюбил безграничное в вас. Не имеет значения, вор вы, убийца, нищий или император; я увидел одно и то же безбрежное сущее, проявляющееся в разных формах; видя безбрежность жизни и единство жизни, я полюбил вас. Эта любовь не обращена к индивидуальностям; она обращена к целому, единству. Фактически, человек, который знает: «Я един с целым», — любит себя. Любя вас, он любит себя.
Один из великих европейских философов этого столетия Мартин Бубер написал книгу «Я и Ты». Всю свою жизнь он работал над определенной методологией, называемой «Диалог между Я и Ты». Его книга замечательна. Он пишет великолепно; он один из лучших, кто пользуется словами, — но он не знает ничего, потому что не бывает «Я» и «Ты». «Я» это и есть «Ты». Если бы я писал эту книгу, титул был бы: «Я есть Ты»; не «и». Это «и» показывает его невежество — он не пережил, он не думал над этим. Вопрос не в диалоге.
Меня осуждали повсюду в мире, потому что я не допускал диалога: мои слова — это монолог. Люди, которые осуждали меня за то, что мои слова монолог, считают это критикой. Я не считаю так; это комплимент. Я благодарен всем тем людям, которые говорят, что мои беседы — это монолог. Что же еще делать? — ведь нет никакого другого. Вы есть я, я есть вы. Диалог невозможен, только монолог возможен. Я разговариваю, и я слушаю также. Я разговариваю одним телом, и я слушаю всеми вашими телами — диалог невозможен. Мне досадно высказывать что-то против Мартина Бубера, я люблю этого человека, но когда возникает вопрос истины, нужно высказать это.
Ибо, каких далей этой великой сферы не может достичь любовь?
Раз вы осознаете свою огромность, тогда любовь может охватить любое расстояние, тогда нет расстояний для любви. Самая дальняя звезда, которая еще даже не была открыта физиками, будет достигнута вашей любовью; там, где физика ограничена, любовь — нет. Чувством единства с целым ваша любовь охватила целое — цветы и шипы, без всякого различия. И только человека такой бесконечной любви мы называли: Просветленный, Благословенный, Пробужденный.
Какие видения, ожидания и помыслы может вызывать этот полет?
Полет любви к целому — это окончательный полет. Физики говорят, что свет перемещается быстрее всего, что это предельная скорость — сто восемьдесят миль в секунду. Но я говорю вам: любовь перемещается с такой скоростью, что не потребуется никакого времени добраться от одной планеты к другой.
Когда я смотрю на вас глазами любви, неужели вы полагаете, что любви нужно время перемещаться и достигать вас? Свет, может быть, и быстрейший феномен в материальном мире, но любовь духовна, она не требует хоть сколько-нибудь времени. При передвижении от одной звезды до другой, быстрота такова, что не проходит никакого времени. Фактически, в тот миг, когда вы осознаете целостность, ваша любовь простирается через все существование; вопрос не в перемещении — она уже там. Однако физики не поймут любви и ее скорости.
Этот великан в вас подобен исполинскому дубу, усыпанному яблоневыми цветами.
Его сила связывает вас с землей, его аромат поднимает вас в пространство, и в его несокрушимости вы бессмертны.
Это дает вам все, к чему вы стремились и желали сотни и тысячи рождений. Это делает вас бессмертными, потому что бессмертно существование. Оставаясь отдельными, вы создаете смертность; но, став одним с этим, вы тоже становитесь бессмертными.
...и в его несокрушимости вы бессмертны.
Вам сказали, что будь вы цепью — вы слабы, как ваше слабейшее звено.
Почти во всех языках существуют пословицы сходного типа. Но Халиль Джебран прав:
Но это лишь половина истины. Вы и крепки, как ваше крепчайшее звено.
Вы — долина и вы — вершина; вы — темная ночь и вы — ясный полдень. В вас дуальности встречаются — не как враги, но как дополняющие, не как оппозиции или противоречия, но в глубокой дружбе, рука об руку они танцуют внутри вас.
Слабейшая ваша часть связана с сильнейшей частью в вас; вы являетесь обеими. И хорошо, что вы — это обе, потому что в вас есть то, что нуждается в слабости, и бывают вещи, на которые способна только сильнейшая часть вас. И вам требуются обе; иначе вы будете монотонны, вы наскучите самому себе. Вы можете стать отрадой самому себе, потому что у вас есть все возможности, весь спектр радуги, все цвета. В согласии, в единстве, — то, что слабее, больше не слабое, а то, что сильнее, больше не сильное — они слились в одном.
Оценивать вас по самому малому из ваших дел — значит измерять силу океана по хрупкости его пены.
Пена очень хрупка, кратковременна; сейчас есть, а через мгновение пропала. Это просто воздушные пузыри. Но не судите об океане по пене — а пена тоже прекрасна. На гребнях волн пену выносит на берег; она выглядит так, будто волна увенчана чистейшими бриллиантами, жемчугом; она выглядит подобно заснеженным горным пикам. Но когда она подходит все ближе и ближе к берегу... вы знаете, это просто пена — не судите об океане по пене. Все ваши поступки просто пена, очень хрупки. Кто-то разгневан — это всего лишь кратковременный феномен, он пришел и он уйдет; кто-то прекрасен — это тоже пена.
Одна из моих саньясинок в Германии — лучшая фотомодель, очень красивая девушка. Я дал ей имя Гайян. Гайян означает песня. Всего несколько дней назад она прислала мне одно из своих фото. Она работает фотомоделью, и фотография вышла замечательная; она стала еще красивее с тех пор, как стала медитировать, потому что все ее молчание теперь лучится от ее прекрасного лица. Но посылая мне фото, она, наверное, вспомнила одну из моих историй.
Король попросил своих советников: «Мне требуется самый короткий совет, который содержит всю мудрость. Я хочу держать его под бриллиантом моего перстня, и обращусь к нему только в самом крайнем случае».
Они трудились упорно, но не сумели найти небольшое предложение, содержащее всю мудрость. Они отправились к мудрецу, мистику, который жил в горах, и попросили его. Не раздумывая ни мгновения, он написал предложение и сказал: «Сложите это — вам не полагается читать — и дайте мне перстень; я установлю это под бриллиант. Скажите королю, что он не должен смотреть из любопытства, но только когда он будет в таком отчаянии, что выхода нет. Тогда пусть он откроет его, и оно даст ему понимание, дверь, выход из его отчаяния».
Много раз королю было любопытно, его советникам было любопытно... Одним предложением, ни мгновения не раздумывая, мистик написал послание, сложил бумагу и поместил под бриллиант перстня, но запретил королю открывать его из любопытства. Было обещание, и король держался и не открывал.
Как раз через пятнадцать дней его страна подверглась вторжению, и он проиграл битву. Он бежал один на своем коне, спасая жизнь, в горы, и попал в тупик. Внизу была долина глубиной в тысячи футов; упасть туда значило разбиться вдребезги. Он не мог повернуть назад, потому что слышал топот копыт и крики приближающихся врагов. Вдруг он вспомнил свой перстень; ситуация была подходящая — он не может идти вперед, он не может идти назад. Маленькая, тесная горная тропа, враги совсем близко, они преследуют и скоро будут здесь. Прежде чем они появятся, он должен прочесть послание.
Он открыл бриллиант, вынул послание. Там было очень простое послание, всего четыре слова: «И это тоже пройдет». Огромная тишина низошла на него. «Все проходит».
Он ждал, но каким бы это ни показалось странным, звуки погони стали удаляться — они двинулись по другой тропе от перекрестка. Он возвратился, собрал свои войска снова, вступил в бой с врагами и отбил свое королевство. День, когда он вернул свое королевство, был днем великого празднования. Весь город был украшен, сверкали фейерверки, и цветы осыпали короля. У него было очень эгоистичное чувство, что он, наконец, разгромил великого врага, который имеет большое войско, большое королевство. Но тут он вдруг вспомнил: «И это тоже пройдет».
Всего лишь воспоминание, что и это тоже пройдет... и его эго исчезло, его существо стало скромным.
Гайян, очевидно, слыхала мою историю. На своем прекрасном фото — на котором она выглядит так невинно, словно цветок — на обороте она написала: «Бхагван, и это тоже пройдет».
Красота — это пена, но не судите; уродство тоже пена — не судите; воровство тоже пена — не судите. Все ваши поступки — не что иное, как пена, а океан безбрежен. Только те люди, которые не понимают жизни, беспрерывно судят — кто хороший, кто плохой, кто злой, кто святой. Человек понимания знает, что убийца, грешник — это просто часть того же существования, что и святой, что и просветленный. Ни просветленный не выше, ни убийца не ниже; они оба заняты своим делом. Все, что существование требует от них, они делают.
На спектакле не судите, что кто-то убийца, а кто-то великий; когда они пойдут за кулисы, они усядутся за одним столом пить чай — убийца и святой. На сцене убийца оказывается осужденным, злом, а святой оказывается божественным; но это лишь пена. Реальная жизнь так огромна, что о ней нельзя судить по малым поступкам.
Человек подлинного понимания не имеет суждения; он просто любит. Святой вы или грешник, ему нет дела до этого; кем бы вы ни были, делайте это в совершенстве, делайте это тотально и интенсивно; чего бы сущее не захотело от вас, примите — не становитесь между. Судить вас...
Оценивать вас по самому малому из ваших дел — значит измерять силу океана по хрупкости его пены.
Судить о вас по вашим неудачам — значит возлагать вину на времена года за их непостоянство.
Иногда весна приходит раньше, иногда чуть позже, иногда дожди приходят, иногда не приходят, а иногда они идут так сильно, что вызывают наводнение. Но не судите: они ничего не делают сами по себе. Если сущее приносит наводнение, если сущее приносит весну чуть позже, оставьте это сущему. Наверное, это то, что необходимо. Помните одну вещь: сущее мудрее вас, потому что это коллективный разум всего. Разум одного человека не может быть больше, чем коллективный разум всего сущего.
Да, вы подобны океану.
И хотя севшие на мель корабли ждут прилива у ваших берегов, вы, даже если вы океан, не можете торопить свои приливы.
Что можете вы поделать? Вы есть океан, но вы не можете торопить свои приливы; они будут приходить в соответствии с коллективным разумом существования. Этот коллективный разум был известен как Бог.
Еще вы подобны временам года.
И хотя зимой своей вы отрицаете свою весну...
Потому что зима никогда не узнает весну — они никогда не встречаются — своей зимой вы отрицаете свою весну. Своим днем вы отрицаете свою ночь, в своих сновидениях вы отрицаете свой день, днем вы отрицаете свои сны — потому что они никогда не встречаются. Но оба они принадлежат вам.
Весна, покоясь в вас, улыбается в дреме и не таит обиды.
Даже зимой весна спит внутри вас. В своей дреме она ждет своего часа пробуждения и улыбается вашему отрицанию — но не обижается.
Не думайте, что я сказал это, чтобы вы говорили друг другу:
«Он воздал нам хвалу. Он видел в нас лишь доброе».
Я лишь говорю словами известное вам самим в мыслях.
Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания?
Халиль Джебран говорит: «Вы тоже знаете то, что я говорю вам, быть может, не так ясно...» Даже то, что говорит Гаутама Будда, вам уже известно, но у вас нет подходящих слов, выразить это. В тишине своего сердца вы поймете: «Кажется, то, что он сказал, я слыхал прежде, кажется, я знал это прежде», — конечно, не так ясно, не так определенно — просто слабое далекое эхо...
Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания? Если вы молчите, вы мгновенно понимаете мастера, пророка, спасителя — как бы вы его ни называли, — потому что он дает слова вашему молчанию. Он выявляет ваше молчание ясно — через свои слова, через свое присутствие, через свой жест.
Ваши мысли и мои слова — волны, расходящиеся от запечатанной памяти, что хранит наши минувшие дни.
И те давние дни, когда земля не знала ни нас, ни саму себя.
И те ночи, когда земля пребывала в смятении.
— Все, что я говорю вам, — говорит Альмустафа, — вы знаете тоже, но вы не осознаете этого. Вы забыли это; так или иначе, все мы знаем с самого начала, что произойдет с нами.
Вы знали и грезили с самого начала высотами, которых вы достигнете, но вы так сильно заняты заурядной, обыденной жизнью, что продолжаете забывать основную истину своего существа.
Английское слово «грех» мне очень нравится — не в том смысле, которым пользуются христиане, а в его подлинном смысле — до того замечателен подлинный смысл. Грех в своем первоначальном смысле означает забывчивость. Вам видна разница? Грешник — это только тот, кто забыл свою истину: нечего осуждать, ему просто нужно напомнить. Когда вы используете грех для осуждения, тогда дело не в том, чтобы напомнить ему, а в том, чтобы бросить его в пламя ада. Священники, похоже, профессия самых больших ловкачей в мире: они уничтожили замечательное слово с таким значением.
Забывчивость — вот правда о человеке. Это единственная разница между ним и Пробужденным: Пробужденный вспомнил. Потому Гаутама Будда и пользуется все время словом «саммасати», что значит, «правильное воспоминание». Если забывчивость ваш грех, значит, осознание — правильное воспоминание — это ваша добродетель. И тогда вся религия окрашивается в новый цвет — нет ада, нет рая, нет священников — есть только простое понимание: что вы забыли, вы можете вспомнить.
Бывает иногда, что вы говорите: «Я помню, это прямо на устах, но все же не могу сказать; я знаю, что знаю, но где-то потерял». Так случается почти с каждым. Вы стараетесь припомнить имя друга, оно прямо на кончике вашего языка. Вы знаете его, совершенно точно вы знаете его; вы помните даже лицо своего друга, вы помните ваши разговоры с другом, но его имя где-то заблокировано.
Чем больше вы стараетесь, тем труднее это становится, потому что вы становитесь более напряженными, а в напряжении ваш ум становится все более и более узким. В конце концов, расстроившись, вы бросаете эту идею. Вы идете в сад и начинаете поливать свои розы — и вдруг оно здесь, вы вспомнили имя, хоть сейчас вы и не пытались. Из-за того, что вы не пытались, вы расслабились; напряжение исчезло, ум расширился. В противном случае это будет очень узкая улица, и любое небольшое слово могло заблокировать этому имени выход на уста. Теперь ум стал широким и раскованным, он стал сверхскоростной трассой. Теперь забытое слово внезапно само приходит вам на уста.
То же положение с религией и истиной. Разница между святым и грешником невелика, быть может, всего один дюйм. Святой вспомнил, а грешник вспомнит; получив шанс и возможность, он вспомнит это. Потому я и говорю вам, что любой святой, который осуждает грешников, — вообще не святой, потому что он не помнит ничего. Только святой, который почтителен и к грешнику, — это настоящий святой — он знает: «Разница небольшая. То, что стало осознавать во мне, будет осознающим в нем, раньше или позже. Если сегодня я святой, завтра и он может стать святым».
Осуждение невозможно, суждение невозможно. Все суждение уродливо, все осуждение уродливо, а ваши религиозные писания полны осуждения, полны суждения.
Избавьтесь от всего, что уродливо. Будьте более человечны, более любящи, более сострадательны, и, возможно, вам удастся создать атмосферу, в которой и другие тоже смогут вспомнить это. Это и есть моя работа здесь — не изменять вас, не формировать из вас какой-то идеал, не давать вам десять заповедей: «Вы должны делать это, не должны делать то». Мне нет дела до этого; это дело священника.
Я не священник. Я просто один из вас. Я вспомнил, поэтому мне известно, что у вас тоже есть способность вспомнить; когда-то я тоже был в такой ситуации — забыл самого себя. Я знаю обе ситуации — забывчивость и воспоминание, вы знаете только одну — забывчивость. Так что дело просто в том, чтобы быть чуть расслабленнее, чуть потише, чуть бдительней, чуть сознательней, и всего за одно мгновение грешник исчезнет и возникнет святой. Забывчивость — грех, а воспоминание — добродетель.
Моя работа — всячески досаждать вам, чтобы напомнить. Даже если вы раздосадованы, я знаю: когда вы вспомните, вы почувствуете сожаление, что досадовали. Я знаю: вспомнив, вы почувствуете благодарность, что человек, на которого вы досадовали, продолжал досаждать, невзирая на ваше раздражение и вашу досаду; он продолжал и продолжал, и вот — это мгновение. Весна — это по рождению, право каждого — вспомнить и расцвести.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



21
СТАТЬ СНОВА НЕВИННЫМ РЕБЕНКОМ.

8 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости. Я пришел взять вашу мудрость.
И вот я нашел большее, чем мудрость.
Это пылающий дух в вас, все более разгорающийся,
Пока вы, не замечая его возрастания, сетуете на угасание ваших дней,
Это жизнь, ищущая жизни в телах, которые страшатся могилы.
Здесь нет могил.
Эти горы и равнины — колыбель и ступени.
Всякий раз, когда вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь, и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.
Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того.
Другие приходили к вам, за золотые обещания, ставшие вашей верой, вы дали им лишь богатство, власть и славу.
Я дал вам меньше, чем обещания, но вы были куда щедрее ко мне.
Вы дали мне более сильную жажду жизни.
Воистину, нет большего дара для человека, чем тот, что превращает все его цели в запекшиеся губы, а всю жизнь — в нескудеющий родник.
И в том моя честь и награда, что, когда бы я ни пришел к роднику напиться, я вижу, что чистая вода сама жаждет;
И она пьет меня, пока я пью ее.
Иные из вас считали, что я горд и слишком робок, чтобы принимать дары.
Да, я слишком горд, чтобы принимать плату, но не дары,
И хотя я кормился лесными ягодами среди холмов, когда вы могли усадить меня за стол,
И спал на галерее храма, когда вы с радостью приютили бы меня,
Все же разве не ваша нежная забота о моих днях и ночах делала еду сладкой для моих уст и окутывала мой сон видениями?
Вы даете много, вовсе не ведая о том,
И я благословляю вас за это более всего.
Истинно, доброта, которая смотрится в зеркало, обращается в камень.
И доброе дело, которое упивается собой, порождает проклятие.
Халиль Джебран дает свои наиболее глубокие утверждения. Стало быть, не просто слушайте их: пока вы не сорвете их и не позволите им стать вашей кровью, костью и мозгом, вы не воспримете всего их смысла и их красоты. Первое утверждение такой огромной значимости, что очень трудно найти еще одно утверждение, которое было бы равнозначным. Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости. Я пришел взять вашу мудрость.
Обычно ученик думает — и так считалось веками — что мастер дает свою мудрость ему. Это совершенно неверно. Мастер просто отбирает все, что вы считаете мудростью, но это не мудрость, а всего лишь заимствованное знание: оно выглядит как мудрость, но является подделкой, поскольку не коренится в вашем переживании.
Истинный мастер или истинно мудрый человек отбирает все, что у вас есть фальшивого — а ваша мудрость есть фальшь, ваше знание есть фальшь. Вы ничего не знаете о жизни, вы ничего не знаете о Боге; все, что вы знаете, это только слова безо всякого смысла, пустые, ветхие. Просто из-за того, что они были переданы вам из рук в руки вашими родителями, вашими учителями, вашими священниками, вы сохраняли их, как будто это великие сокровища. Фактически, это они так обременяют, что не дают вам парить свободно в открытом небе существования.
Мастер отбирает все, что у вас есть фальшивого; что же у вас фальшиво? Вся ваша личность дана обществом. Вы вошли в мир невинным, полным удивления, ничего не зная, но стремясь узнать все, и общество наполнило ваши умы всеми видами знания. Но здесь нужно помнить одну вещь: знание важно, когда оно вырастает внутри вас. Оно становится отравляющим, опасным и убийственным, когда навязано вам.
Все, что вы знаете, — поглядите на это. Выросло оно внутри вас? Или было навязано вам? Обусловлено оно внешне, или это разлив вашего собственного существа, весны вашей собственной жизни?
Вам не известно ничего о своем собственном существе. Потому истинно мудрый человек отбирает всю вашу мудрость и оставляет вас снова в том же положении, в котором вы родились, — в удивлении, без знания чего-либо.
Оттуда может начаться ваше подлинное путешествие. Мне вспоминается один из великих мистиков, Бодхидхарма. Около четырнадцати сотен лет тому назад он пришел в Китай. Он был приглашен китайским императором Ву; император даже прибыл к границам своей империи — а его империя была, наверное, величайшей империей в те дни — встречать Бодхидхарму. Он коснулся его стоп, но вопросы, заданные им, вынудили Бодхидхарму воздержаться от входа в его империю.
Его вопросы не были неуместными; все так называемые религиозные люди задают их, и все так называемые религиозные святые отвечают на них. Император спросил: «Я построил тысячи храмов Гаутаме Будде, и тысячи моих ученых беспрерывно переводят слова Гаутамы Будды на китайский. Я открыл множество монастырей, и теперь весь Китай находится под огромным влиянием Гаутамы Будды. Какова будет моя награда за все это?»
Бодхидхарма пристально посмотрел на императора и сказал: «Вы попадете в ад».
Император спросил: «Разве я сделал что-нибудь неправильное?»
Бодхидхарма сказал: «Все то, что вы сделали, правильно, но если сделанное само по себе не награда для вас, тогда вы упустили всю суть. Создание прекрасного храма, прекрасной статуи Будды — если это не награда для вас, и вы хотите еще чего-то, значит, вы заняты бизнесом — это не религия. В религии действие само по себе или награда, или наказание.
Я знаю, вы раскрыли огромную сокровищницу для распространения послания Гаутамы Будды, но вы ожидаете еще больших сокровищ в будущей жизни, в раю — как награды; вы торгуетесь с сущим. Я не бизнесмен, вы пригласили не того человека».
Император сказал: «Но я приглашал многих монахов, и они всегда говорили: "Велика будет ваша награда, ибо велика ваша заслуга"».
Бодхидхарма сказал: «Я не войду в ваше царство, я буду оставаться снаружи. В день, когда вы поймете, что каждое действие само по себе награда или наказание, — я в вашем распоряжении, можете приходить».
Он оставался снаружи границ девять лет.
Бодхидхарма был очень странным человеком — но таким прекрасным человеком, прямым и открытым.
Император Ву не мог уснуть всю ночь, а утром он вернулся и сказал: «Простите меня, вы устроили мне такое потрясение, но я нуждался в этом, я жил в иллюзии. Вы разбили мою иллюзию. Я готов учиться».
Бодхидхарма сказал: «Учиться нечему. Вы должны быть готовы разучиться! Вы уже знаете слишком много, и все, что вы знаете, фальшиво. Если вы хотите быть в контакте со мной, подумайте, как разучиться. Это есть начало мудрости».
Разучивание является началом мудрости. Все ваши священники и Папы продолжают твердить вам: «Учение приносит мудрость». Но такие люди, как Бодхидхарма, или Сократ, или Гаутама Будда, не согласятся с ними, они согласятся с Халилем Джебраном: функция мастера — помочь вам разучиться всему, чтобы вы снова стали невинным ребенком.
Через девять лет, когда Бодхидхарма возвратился в Индию, тысячи людей стали его учениками. Он выбрал четверых из них для финального испытания огнем, потому что из тех четверых один должен был стать его преемником — продолжать работу в Китае.
Была огромная тишина, хоть там сидели тысячи учеников. Все знали, что те четыре человека были достойными, но было очень трудно сказать, кто же был самым достойным... Бодхидхарма спросил первого человека: «Расскажи мне сущность мудрости».
И человек сказал: «Сущность мудрости в том, что царство Божье внутри вас».
Бодхидхарма сказал: «У тебя моя плоть, но плоть — это не очень глубоко. Ты не будешь моим преемником. В том, что ты сказал, есть далекое эхо истины, но это слишком далекое эхо».
Он спросил второго ученика: «Скажи мне ты — что есть сущность мудрости?»
И тот сказал: «Сущность мудрости — это медитация, пребывание в полном молчании».
Бодхидхарма сказал: «У тебя мои кости, но не я. Ты не можешь быть моим преемником».
Он повернулся к третьему человеку и задал тот же вопрос: «Что есть сущность мудрости?»
Третий сказал: «Сущность мудрости — привести свой потенциал к его окончательному проявлению, цветению, принести расцвет своему существу».
Бодхидхарма сказал: «У тебя мой костный мозг, но все же ты не способен быть моим преемником. Ты очень близко, но даже эта близость — дистанция».
Он повернулся к четвертому человеку и задал тот же самый вопрос. И четвертый человек со слезами на глазах припал к стопам Бодхидхармы, не говоря ни единого слова. Бодхидхарма сказал: «Я понимаю твое молчание, но эти тысячи людей не поймут его. Ты должен перевести свое переживание в слова. Говори!»
И человек произнес со слезами: «Я не знаю».
А Бодхидхарма сказал: «Тебе быть моим преемником, потому что тот, кто может сказать: «Не знаю», — уже достиг дверей храма мудрости, уже стоит у дверей. Его невинность, его не-знание являются началом знания».
Халиль Джебран говорит:
Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости.
Но и они не были истинно мудрыми, и то, что они дали вам, не было подлинной мудростью; они только продолжали передавать заимствованное знание от одного поколения другому поколению. Это также не было ни их опытом, ни опытом тех, кто давал им это.
Я пришел взять вашу мудрость.
Вот почему настоящего мастера осуждает весь мир — по той простой причине, что он не дает ничего вам — напротив, он продолжает отбирать у вас. Он оставляет вас совершенно нагим, в состоянии невинности, как у ребенка. Только оттуда начинается ваш реальный рост. Только там верное начало.
И вот я нашел большее, чем мудрость.
Что больше, чем мудрость? Невинность больше, чем мудрость, потому что мудрость — это всего лишь коллекция пустых слов.
Невинность — это трансформация всего вашего существа, как будто вас очистили от всей грязи, вы попали прямо под ливень. Свежесть невинности, молодость невинности шаг за шагом углубляются и заставляют вас осознать свое бессмертие. Вот почему он сказал:
И вот я нашел большее, чем мудрость.
Мудрости не будет достаточно. Она хороша для ученых, священников, проповедников, Пап, шанкарачарьев и имамов, — но этого недостаточно для настоящего искателя. Настоящий искатель хочет не узнать истину, он хочет стать ею. Он хочет не увидеть Бога, он хочет почувствовать Бога своим собственным существом.
Бог как объект для тех, кто коллекционирует знания, мудрость, писания. Бог как ваша собственная субъективность, как ваша собственная сущность, — больше, чем мудрость... когда искатель сам есть искомое, когда наблюдатель сам есть наблюдаемое, когда вы и Бог не разделены знанием, когда вы не отделены от Бога, но в каждом вашем дыхании — благоухание божественного, и в каждом биении вашего сердца — музыка окончательного.
Мудрость для тех, кто хочет дешевого почета. Настоящий искатель не за почет, не за Нобелевские премии, не за любую награду — здесь или потом. Настоящий искатель хочет не знать, а быть. И различие огромно.
Знать любовь — это одно,
Быть любовью — совершенно другое.
И различие непреодолимо.
Вы можете узнать о любви, сходив в большую библиотеку и разыскав все то, что было сказано о ней. Вы можете собрать все великие утверждения о любви, и все же вы не узнали любовь, все же в вашем сердце нет любви. Ваша голова полна словами о любви, но ваше сердце не удовлетворено знанием о любви. Ваше сердце хочет стать любовью. Не став любовью, что за польза в знании об этом?
Это пылающий дух в вас, все более разгорающийся.
Мудрость — это не то, что вы собираете из писаний и святых книг. Это пламя, это дух, это само ваше существо, которое продолжает восходить все выше и выше. Вы продолжаете становиться не более знающими, но более и более укорененными в земле, центрированными в своем существе. Из этого вырастает окончательный цветок, называемый просветлением. Просветление — это не знание, это бытие.
Пока вы, не замечая его возрастания, сетуете на угасание ваших дней,
Это жизнь, ищущая жизни в телах, которые страшатся могилы.
Чем занимается искатель? Это жизнь в поисках большей жизни, это танец в стремлении стать более совершенным, это молчание в стремлении стать глубже.
В глубине молчания есть беззвучная песня, небесная песня; там есть музыка без инструментов — музыка, которая является частью вашего существа. Это не что-то привнесенное извне, это вырастает изнутри.
Каждое существо беременно Богом. Как ребенок вырастает в материнской утробе, Бог вырастает внутри вашего существа. Очистите себя от всего хлама, который вы накопили, чтобы вашему Богу было достаточно пространства для роста. Потребуется все пространство, доступное для существования,
— меньшее не подойдет.
Здесь нет могил.
Помните — нечего бояться смерти, здесь нет могил.
Эти горы и равнины — колыбель и ступени.
Всякий раз, когда вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь, и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.
Если вы войдете внутрь себя, вы поразитесь — входя внутрь себя, вы вошли в бессмертие жизни. Вы найдете ваших предков, ваших праотцев, и вы найдете также детей ваших детей пляшущими внутри вас, взявшись за руки. Жизнь простирается по обе стороны — прошлое и будущее — и настоящий момент в вас содержит обе.
Если вы сможете быть прямо здесь и сейчас, безо всякой мысли, беспокойства, полностью стать центрированными — в самом этом центрировании вы обнаружите, что вы только промежуточное звено вечной жизни. Цепочка уходит назад, включая всех ваших праотцев от самого начала, и она уходит вперед, включая тех детей, которые еще не родились — но в зернах есть.
Знать настоящее — это знать прошлое и знать будущее, и тогда вы сможете сказать: Здесь нет могил. Есть только жизнь вечная. Могилы существуют благодаря нашему невежеству, из-за того, что мы никогда не входили внутрь своей собственной жизни. Мы всегда оставались снаружи своей собственной жизни — вот почему могилы существуют; в противном случае могил нет.
Я стал говорить моим людям, что, когда какой-то саньясин оставляет тело, не нужно грустить и жалеть, лучше плясать и праздновать. Празднуйте даже смерть, потому что смерть фальшива; празднуйте то, что друг пошел в будущее, в новое тело — никто не умирает, никто никогда не умирал. В этом смысл: когда Иисуса спросили: «Не скажешь ли ты что-то об Аврааме, старейшем, самом древнем отце человечества?» — Иисус сказал: «Прежде чем был Авраам, был я».
Он не говорит ничего об Аврааме; он говорит: «Даже прежде Авраама»,
— а Авраам был почти за две тысячи лет до Иисуса — он говорит: «Даже прежде Авраама был я».
Так же можно сказать: позже, чем будут дети моих детей, буду я. Я простираюсь по всему существованию, где же могут быть мои могилы? Могил нет.
Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того...
Всякий раз, как вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь, и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.
Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того.
Ведь эта глубокая истина, вечность вашей жизни, — знаете вы это или нет — время от времени взрывается вашей радостью, вашим танцем, вашей музыкой. Вы не знаете, что же это хватает вас, чем вы становитесь одержимы. Это жизнь вечная внутри вас.
Художнику не известно — я говорю о подлинном художнике, не технаре, — художнику не известно, кто рисует его руками, так же как не известно поэту, кто пишет его рукой.
Когда Кольридж умер, он оставил около сорока тысяч незавершенных стихотворений. Всю его жизнь его друзья говорили: «Эти стихи так прекрасны, почему ты не завершишь их? И не так много работы! В стихах пропущено всего по одной, две или три строки, они почти завершены. Только добавить еще одну строку, и это станет частью вечной литературы человечества».
Но Кольридж всегда говорил: «Я никогда не писал ничего. Как только мной овладевает вдохновение, что-то изливается из меня. Иногда стихотворение завершается, а иногда, прежде чем стихотворение завершится, вдохновение исчезает, Кольридж здесь. Я пробовал: я могу обманывать весь мир, но я не могу обманывать себя. Составить еще одну строку и завершить стихотворение... Никто не узнает — пока не прочтет человек, у которого тот же поэтический опыт, что и у меня; он один обнаружит, что все эти строки пришли от запредельного, но одна строчка — последняя строчка — написана кем-то другим. Я не хочу обманывать себя или будущее человечество».
Однажды, когда один из величайших индийских поэтов этого столетия Рабиндранат Тагор переводил свои поэмы на английский — за которые ему присудили Нобелевскую премию, — он был в нерешительности, потому что все остальное переводить легко, но поэзию перевести очень трудно.
У каждого языка свои собственные нюансы, у каждого языка свой собственный необычный вкус, свой собственный напев — никакой другой язык не может уловить его. Пожалуй, можно перевести прозу с одного языка на другой язык почти точно, но поэзия — это другая материя; поэтому он был немного растерян. Он получил хорошее образование в Англии, так что английский не был ему чужим языком, он был почти вторым родным языком для него. Но все же родной язык есть родной язык; нет способа заменить его.
Он отправился в Англию, у него были там друзья, великие поэты. Прежде чем публиковать те поэмы, он хотел сначала почитать их небольшому собранию поэтов. Йитс, один из великих английских поэтов, созвал на встречу в свой собственный дом всех лондонских поэтов — он уже был поэтом — Нобелевским лауреатом, и Рабиндранат прочитал свои поэмы.
Все были поражены, а также шокированы тем, что, если бы эти поэмы не были переведены, мир никогда не узнал бы о них; а у них совершенно иное измерение, которого никакой английский поэт никогда не касался.
Но Йитс молчал. Он был величайшим поэтом на той встрече.
— Вы не сказали ничего об этом, — промолвил Рабиндранат.
Йитс сказал: «Поэмы великолепны, но в четырех местах... только четыре слова не ваши, там кто-то другой помог вам».
Рабиндранат не мог поверить своим ушам, потому что это было правдой. Из-за своего сомнения он показал их великому христианскому миссионеру, Эндрюсу, — перед самым отъездом в Англию он показал свои поэмы и спросил: «Вы замечаете какие-нибудь грамматические, лингвистические ошибки в них?»
Эндрюс был великим ученым, но он не был поэтом. Он просматривал поэмы, и только в четырех местах он сказал: «Эти слова грамматически неверны. Все остальное абсолютно правильно, что касается грамматики и языка, но эти четыре слова нужно заменить».
Он порекомендовал четыре других слова того же смысла, и Рабиндранат просто заменил те четыре слова. Все стало более грамотным, более правильным в отношении языка — но он не мог обмануть Йитса и его поэтическое чутье. Тот указал точно на те четыре слова во всей книге поэм и сказал: «Эти слова совершенно правильны, что касается грамматики, но тот, кто порекомендовал их, не поэт».
Рабиндранат сказал: «Вы поразили меня! Эти слова порекомендовал мне великий ученый, известный во всем мире, Эндрюс».
Йитс сказал: «Не имеет значения, кто порекомендовал их; он знает язык, он знает грамматику, но ничего не знает о поэзии. Пожалуйста, напишите ваши собственные слова, которые вы поставили первоначально».
Он поставил собственные слова, и Йитс сказал: «Теперь это совершенно — не столь грамотно, но поэзия не грамматика. Прозаическое сочинение должно быть грамотным; полеты поэзии выше грамматики, выше языка. Теперь это совершенно правильно. Это слова поэта».


 

Что-то неизвестное, когда вы танцуете, может овладеть вами — не что-то наружное, а что-то внутреннее, которое было спящим, но от вашего танца пробудилось. Вы будете удивлены, изумляясь: откуда приходит этот танец, откуда приходит эта песня? Откуда эта тишина и эта радость?.. Беспричинно, это просто переполняет вас.
Такое переполнение происходит время от времени с каждым — но без вашего ведома; иначе эти редкостные моменты могли бы иметь огромную важность. Они могут стать трансформацией всей вашей жизни.
Если вы знаете, откуда вдруг разразилась весна, откуда пришло это благоухание, как облако, окружая вас, если вы отправились к его корням, его источнику, вы найдете не только всю жизнь, но и жизнь как таковую. Помните: те, что нашли жизнь, нашли жизнь как таковую — не вашу, не мою. Они нашли только чистую жизнь, которая движется от формы к форме, от жизни к жизни, от плана к плану.
Другие приходили к вам; за золотые обещания, ставшие вашей верой, вы дали им лишь богатство, власть и славу.
Я дал вам меньше, чем обещание, но вы были куда щедрее ко мне.
Здесь побывали другие, которые пришли с золотыми обещаниями, и вы отдали им свои великие богатства, власть и славу. Я дал вам меньше, чем обещание, но вы были куда щедрее ко мне.
Что же подразумевает Халиль Джебран, говоря, что люди были более щедры к нему? Он подразумевает: «Вы дали мне более глубокую жажду жизни. Пребывая среди вас, я все более и более становился искателем, исследователем. Вы, может, и не знаете, что дали мне этот поиск, это искание, но при виде вас, спящих, желание пробудиться возникло во мне. При виде вашего гнева желание возникло во мне — существует ли какое-то место, где гнев побежден или превратился в сострадание? Глядя на вас и живя с вами, я увидел, что люди просто произрастают, не живут. Каждый из вас напоминал, чтобы я не транжирил свою жизнь, как вы; что я должен разыскать источник жизни, прежде чем смерть постучит в мои двери».
Вы видите красоту этого человека? Никто не давал ему ничего, но он все же говорит: «Я дал вам меньше, чем обещание...» — я не давал вам ничего, — «но вы были куда щедрее ко мне».
Вы не давали мне своих сокровищ, власти, славы, но вы дали мне более сильную жажду жизни. Чем больше я смотрел на вас, тем больше осознавал, что так недолго и пропасть; я должен пойти на великий поиск и рискнуть всем, я должен найти истину жизни. Я не хочу умереть, как все остальные; я хочу умереть, только найдя лучшую жизнь, более глубокую жизнь. Вы дали это мне, хоть и не осознавали этого».
Когда-то, когда я возвратился из университета, завершив свое образование, вся моя семья была озабочена только одной вещью — тем, что мне пора жениться. Мой отец был очень осторожен, потому что он знал меня, и коль скоро я сказал «нет», то не было способа изменить это на «да». Сначала он попытался узнать это от других, поэтому меня расспрашивали мои дяди, расспрашивали его друзья.
Я сказал: «Я вижу: это не ваш вопрос, потому что вы никогда не интересовались моей жизнью. С чего это вдруг вы заинтересовались моей женитьбой? — ведь у вас нет дочерей, поэтому я могу очень легко прийти к выводу, что за всем этим есть чья-то рука».
Они сказали: «Вот это да! Теперь нам понятно, почему твой отец боится спрашивать прямо».
Я сказал: «Передайте моему отцу, что я не отвечу его агентам».
Они спросили: «Ты осуждаешь нас как агентов?»
Я сказал: «Вы и есть агенты».
Тогда мой отец обратился к своему лучшему другу, который был адвокатом Верховного суда, самым известным спорщиком, логиком, правовым экспертом.
Мой отец сказал: «Может быть, тебе удастся убедить его жениться».
Тот сказал: «Не беспокойся, я никогда не проиграл ни одного дела за всю жизнь. Я рожден побеждать. Как только я возьму дело в свои руки, можешь быть уверен, победа за нами — а я беру дело в свои руки. Не беспокойся, я навещу вас в ближайшее воскресенье».
Мой отец сказал мне, что его друг захотел увидеться со мной. Я сказал: «С удовольствием повидаюсь с ним. Мне известно, зачем он хочет видеть меня, но передай ему, что это не будет похоже на обычное дело в Верховном суде. Пусть приходит, как следует подготовленным — он должен сделать всю свою домашнюю работу».
Мой отец спросил: «Что за домашняя работа?»
Я сказал: «Ты просто скажи ему!»
Поэтому отец позвонил к нему и сказал: «Он предлагает тебе сначала сделать свою домашнюю работу; чтобы ты был готов, он хочет дать тебе время. Если хочешь, перенесем на другое воскресенье, не торопись».
Тот рассвирепел; он заявил: «Что за домашняя работа? Я иду сегодня же, я не могу ждать даже до воскресенья: это вызов!» Итак, он пришел.
Я стоял снаружи. Я принял его и коснулся его стоп, потому что он был самым близким другом моего отца. Я провел его внутрь и спросил: «В чем дело? Зачем вы хотите видеть меня?»
Он сказал: «Ничего особенного, это дело простое. Ты прибыл из университета и ты завершил образование. Теперь мы можем найти самую красивую девушку — с лучшим образованием, из лучшей семьи — для тебя. Ты готов жениться или нет?»
Я ответил: «Прежде чем я скажу да или нет, я хочу задать вам вопрос».
Он спросил: «Какой вопрос?»
Я сказал: «Я хочу знать, вы счастливы в своем супружестве? И будьте искренни, ведь это вопрос всей моей жизни. Я знаю вас и знаю вашу жену, так что не обманывайте меня, потому что если вы скажете что-то не так... я звонил и вашей жене тоже».
Он переспросил: «Что? Что ты сказал моей жене?»
Я ответил: «Я рассказал вашей жене, что ее муж придет убеждать меня жениться и я поспорю с ним: если я выиграю, ему придется развестись с вами; если он выиграет спор, я готов жениться... ведь и вы должны рисковать чем-то».
Он вымолвил: «Боже мой, теперь я понимаю, что ты подразумеваешь под домашней работой! Я иду домой!» Мой отец спросил: «Что произошло?»
Он сказал: «Я не хочу связываться с этим делом. Моя жизнь — и так пытка, а этот мальчишка создаст столько проблем — он уже звонил моей жене! Теперь я трепещу, она уже у ворот».
Я сказал: «Я иду с вами».
Он сказал: «Не нужно!»
Я сказал: «Это общественная улица, вы не можете помешать мне. Так просто случится, что вы будете идти впереди, а я позади — совпадение».
Он сказал: «В странное затруднение я поставил себя; никогда бы не подумал, что это может стать проблемой. Я приходил, просто чтобы убедить тебя жениться, и ты готов к разговору, но предлагаешь мне заключить пари. Но я не могу развестись со своей женой! У меня есть дети, а моя жена... может, я и выиграл все дела в Верховном суде, но что касается моей жены, победитель всегда она. Оставь меня в покое — я никогда больше не упомяну о женитьбе».
Я сказал своему отцу: «Послушай его. Он говорит, что никогда не будет упоминать даже слова "женитьба". Вот почему я сказал: "Могу дать вам время. Подготовьтесь полностью: посоветуйтесь со всеми своими книгами законов, посоветуйтесь с вашей женой"».
И я отправился вслед за ним. Много раз он останавливался и говорил: «Я приказываю тебе, вернись». Я отвечал: «Никто не может удалить меня с дороги — это общественное место. Вы остановитесь, я остановлюсь; вы двинетесь, я буду двигаться».
Он сказал: «Ты странный парень; я никогда не думал, что ты так опасен».
Я сказал: «Я просто хочу увидеть сцену, которая произойдет, — просто чтобы преподать вам урок. Вы сами доведены своим супружеством, и, должно быть, думали тысячу и один раз: «Было бы лучше, если б я не женился». Расскажите мне правду, и тогда я смогу вернуться; иначе вам придется держать ответ перед своей женой. Лучше прямо здесь, мы одни».
Он сказал: «Ничего себе, я приходил убеждать тебя, а ты делаешь посмешище из меня и моей жизни».
Я сказал: «Вы хотели разрушить мою жизнь, зная прекрасно, что ваш брак разрушил вашу жизнь; он стал тюрьмой для вас. Если бы вы на самом деле были сострадательным и добрым, вы бы посоветовали мне никогда не жениться».
Он сказал: «Я даже не осознавал, что делаю что-то не то, но теперь понимаю — прости меня, и возвращайся. Это верно — никогда не женись!»
Я сказал: «Вы должны рассказать это и моему отцу, иначе я иду! Я буду не только наблюдать сцену, я буду поддерживать вашу жену; а я прекрасно знаю, что она била вас много раз».
Он произнес: «Ты знаешь слишком много о моей жизни».
Я сказал: «Я очень близок с вашей женой, она любит меня. Она рассказывает мне все, что происходит в доме, — сегодня она побила вас, вы ушли в суд бить кого-то еще... Фактически, слушая ее, я осознал истину поговорки: «За каждым великим человеком стоит женщина». Я знаю, почему он становится великим — потому что жена лупит его, и бедняге приходится бить кого-то еще! Естественно, он становится великим; постоянно получая, он становится знаменитым».
Он сказал: «Я иду с тобой; я скажу твоему отцу: "Не упоминай о женитьбе, он ни за что не женится: он видел слишком много"».
Я видел стольких людей — моих родичей, дядьев, отцовских друзей, своих профессоров, но я никогда не находил ни одного, кто был бы счастлив в супружестве. И я благодарен всем тем людям, потому что они спасли меня от брака; иначе я мог бы попасть в тот же колодец. С тех самых пор моя работа состояла в том, чтобы вытянуть, возможно больше людей из колодца — снаружи колодца они столь счастливы!
Как раз сегодня Анандо показывал мне вырезки из прессы. Какая-то газета провела обозрение: сколько людей против меня, и сколько людей за меня; шестьдесят процентов мужчин против, сорок процентов за; девяносто процентов женщин против, десять процентов за.
Анандо спросил: «Почему такая разница?»
Я сказал: «Это естественно. Я удивляюсь тем десяти процентам женщин, которые за меня! Девяносто процентов, которые против меня, — это очень просто: они обеспокоены за своих мужей. Если я здесь, рано или поздно их муж может попасть в мою сеть, а если кто-то попадает в мою сеть, я вытаскиваю его из колодца, в то время как их жены упорно пытаются затянуть назад... Во-вторых, женщины больше против меня из-за того, что со мной столько прекрасных женщин; они, очевидно, очень ревнуют и испытывают страх, что их мужья могут заинтересоваться какой-то другой женщиной — ведь Пуна известна прекрасными женщинами. А сорок процентов мужчин, которые за меня, очевидно, измучены своими женщинами и ожидают, чтобы я помог им выбраться из колодца».
Супружество — это одна из великих тюрем, созданных в прошлом. К концу этого столетия все развитые страны отбросят сам этот институт, потому что в Германии и других западных странах население уменьшается. Это прямо противоположно Востоку, где население растет с таким темпом, какого никогда не бывало прежде, и к концу этого столетия Индия окажется впереди всех. Китай был традиционно впереди всех наций, но к концу этого столетия Китай потерпит поражение от Индии — Индия задает больший темп.
Германия беспокоится, потому что каждый месяц ее население уменьшается более чем на пять тысяч. Люди живут дольше: средний возраст мужчин — семьдесят четыре и женщин — семьдесят девять, это в среднем; многим людям перевалило за сто. Так что людей постарше прибывает, а новые дети не приходят — кому же работать? Кому давать образование? Кого зачислять на военную службу? И растет страх, что Восток увеличится до таких огромных размеров, что скоро его население начнет расселяться в другие страны. Никакой барьер не сможет помешать этому.
В Германию, по меньшей мере, две тысячи иммигрантов въезжает каждый день, и растет страх того, что скоро немцев будет меньшинство, а иммигрантов большинство, в их руках будет правительство. Применяли всевозможную пропаганду, чтобы произвести больше детей, всевозможные стимулы, но ничего не получается. А причина в том, что пока не отменят брак, не будет никакого роста населения, потому что супруги скучают; они больше не интересуются друг другом, а для занятий у них есть вещи поинтересней, чем производить детей.
Это бедные люди производят детей, потому что это их единственное развлечение. Они не могут сходить в кино, это стоит денег; они не могут пойти купить телевизор, это стоит денег. Секс — это единственное доступное развлечение. Это в странах побогаче есть многие вещи — много доступных наркотиков, которые дают вам больше, чем может дать любая сексуальная связь. Хоть наркотики и запрещены, это не имеет значения — подпольно везде можно достать все. Секс — это старейший наркотик, биологический наркотик, но люди нашли лучшие наркотики, чем секс, — зачем же им отступать назад?
Эти страны должны понять простой феномен: отмените брак, и пускай мужчины и женщины передвигаются свободно. Дети должны принадлежать государству, государство должно заботиться о них. Тогда новая женщина сможет повстречать нового мужчину, и, естественно, им захочется любовных отношений, им захочется ребенка — если государство будет заботиться о ребенке.
Итак, две вещи: семья должна исчезнуть, брак должен исчезнуть и государство должно взять заботу о детях. Люди должны быть свободными, не в заключении; иначе западным обществам грозит опасность исчезновения — близится наводнение людей, и вы не в силах помешать, когда это становится наводнением. Когда один человек хочет приехать в Германию, вы можете помешать ему, потому что он хочет визу и все остальное. Но когда тысячи людей переезжают из одной страны в другую страну — кто помешает им?
К концу столетия в этой стране будет почти один миллиард четыреста миллионов людей. Сейчас здесь только девятьсот миллионов людей — количество будет почти удвоено только за эти несколько лет. До конца века немного лет осталось, сейчас восемьдесят седьмой — только тринадцать лет, и Индия почти что удвоит свое население. Такого населения Индии не выдержать; даже и сегодня это трудно.
И естественный финал: когда население становится слишком большим, оно перебирается в страны, где население небольшое. Никакая виза не помешает, никакой паспорт не помешает; вопрос не во всех этих пустяках — никакие границы не в силах помешать. Это вопрос жизни и смерти. И когда такая ситуация возникает, то, естественно, вы должны понять, что многие вещи нужно будет изменить, в противном случае вам придется страдать от последствий.
Но люди продолжают жить бессознательно.
В Америке наркотиками пользуются в колледжах, в университетах, а теперь они попали в начальные школы; малые детишки — восьмилетние, десятилетние — пользуются наркотиками. Прямо сегодня — я поверить не мог, что двенадцатилетние мальчишки совершили тысячи убийств за прошедший год, тысячи изнасилований, сделали тысячи попыток убийства; хоть они и не всегда достигали цели — но тысячи они убили. Тринадцатилетние принесли больше вреда; четырнадцатилетние — на вершине по убийствам, нанесению ущерба жизни людей, изнасилованиям. А все эти великие лидеры — Рональд Рейган и компания — что они делают для этих детей? И как это происходит? Они просто сидят, не зная, что делать.
Ситуация, похоже, из рук вон плоха, и между тем ее можно разрешить так легко. Вопрос в осознании, знании. Эти спящие люди сами не знают, что они делают. Если вы продолжаете создавать ядерное оружие, чтобы уничтожить все человечество, что же неправильного в том, что ваши дети принимаются убивать людей? Это одно и то же, только они занимаются этим в небольшом масштабе, а вы собираетесь проделать это оптом, в большом масштабе — уничтожив все человечество. Но, кажется, некому даже подумать, почему дети занимаются этим.
Причина в том, что люди боятся сказать правду: они знают, что может быть, когда они скажут правду. Я знаю на своем собственном опыте! Вы говорите правду, чтобы помочь людям, а те люди становятся вашими врагами — таков их глубокий сон, таково их невежество.
Все, что необходимо, — это смешать общежития мальчиков и девочек, и изнасилование исчезнет. Если вы позволите мальчикам и девочкам любовные отношения, это не повредит, ведь только после определенного возраста девушка может забеременеть; до этого проблемы нет. Пусть они играют, пусть они наслаждаются — они не будут насиловать. А по достижении того возраста, когда девушка может забеременеть, таблетки в вашем распоряжении. Каждую школу надо снабдить таблетками, а учитель должен объяснить, как пользоваться таблетками.
В прошлом были таблетки, которые следовало принимать перед любовными отношениями, так что время от времени вы могли попасть в ситуацию, что вы не приняли таблетку, а ваш дружок пришел, ваша подружка пришла. Люди так спят; они полагают, что с ними ничего не произойдет, и время от времени не повредит вступить в любовные отношения без таблетки; так произошли тысячи случайностей по всему миру. Теперь подошли к новой таблетке, которую вы можете принять после любовных отношений — это надежнее. И к тому же - пришли к таблетке, которую может принимать мужчина, тогда женщине не требуется принимать ее; если один из двоих принимает таблетку, нет возможности забеременеть...
Изнасилование исчезнет — и вы удивитесь, но с исчезновением изнасилования эти люди — которые убивают людей ножами, и которые калечат людей — тоже исчезнут. Это одна из старейших находок Зигмунда Фрейда, что те люди, которые пользуются оружием для убийства людей, не зная того сами, хотят войти в тело женщины. Не сознавая, они пытаются войти в тело оружием. Но говорить любую истину, которая может избавить человечество, — это вызывать все виды вражды против себя.
Всю свою жизнь я проделывал только одну работу — «как влиять на людей и создавать врагов»! Я думаю, в конце концов, весь мир выстроится в очередь против меня. И все то, что я говорю, они обязательно сделают — но тогда будет слишком поздно.
Я был первым — в коммуне в Америке, — кто рассказал о болезни СПИД; я предостерег коммуну, предложил всей коммуне из пяти тысяч саньясинов пройти через тест... ведь просто из сострадания вы не должны распространять такую болезнь на тех, кого любите. Все средства информации сделали посмешище из этого — телевидение, газеты, радио, все смеялись над этим, говоря, что я вызывал ненужный страх. Сейчас те же самые меры принимаются всеми нациями во всем мире, и никто даже не вспоминает, что я первым принял эти меры, а они смеялись над этим. То же самое происходит со всем остальным.
Я начал говорить в 1951, когда в Индии было только четыреста миллионов людей, и меня побили камнями из-за того, что я предложил людям контролировать рождаемость. У Амритсара мой поезд был задержан на два часа... Толпа людей на железнодорожной платформе не давала мне добраться туда, потому что я собирался говорить о контроле над рождаемостью. Если бы они прислушались ко мне, Индия не произвела бы пятьсот миллионов людей за эти тридцать лет. От четырехсот миллионов она дошла до девятисот миллионов. За следующие семнадцать лет это снова удвоится — а говорить о контроле над рождаемостью нерелигиозно.
Я не понимаю, как мы живем в двадцатом веке, — мы все еще ползем во тьме далекого прошлого; на самой примитивной стадии мы идем ощупью к свету. И если кто-то показывает нам свет, естественно — мы ведь жили в темноте так долго, и наши глаза не в силах вынести ослепительного света, — они закрываются. Они возвращаются опять в темноту.
Вы дали мне более сильную жажду жизни...
Но те люди не осознают, где и когда они давали это. Просто наблюдая их, Альмустафа узнал, что он живет в толпе мертвых людей, и, прежде чем он сам тоже станет мертвым, нужно успеть найти источник жизни.
Воистину, нет большего дара для человека, чем тот, что превращает все его цели в запекшиеся губы, а всю жизнь — в нескудеющий родник.
И в том моя честь и награда...
Никто не давал ему ничего; но если человек разумен, и без вашего ведома он научится многому от вашего сна, от вашего бессознательного поведения, то он постарается жить другой жизнью. Естественно, такой человек скажет: И вот в том моя честь и награда... Вы дали мне много — много больше, чем вы дали тем, кто обещал вам золотые горы в последующей жизни. Я не давал вам никакого обещания... В том,
...что когда бы я ни пришел к роднику напиться, я вижу, что живая вода сама жаждет;
И она пьет меня, пока я пью ее.
Это очень метафорическое, очень символическое выражение. Он говорит: «Как только я подхожу к жаждущей воде, не только я пью ее, это не только моя потребность, это также и потребность жаждущей воды. Когда я пью ее, она пьет меня». Это всегда — отдавать и принимать. Никогда этот феномен не бывает односторонним.
Иные из вас считали, что я горд и слишком робок, чтобы принимать дары.
Да, я слишком горд, чтобы принимать плату, но не дары.
Альмустафа говорит: «Конечно, я горд, и я не приму никакой платы, но это не значит, что я не приму дар — дар исходит от любви. Я не приму платы, потому что я не слуга и не раб вам. Если вы даете от своего изобилия, от своей любви, как друг, я всегда доступен».
И хотя я кормился лесными ягодами среди холмов, когда вы могли усадить меня за стол,
И спал на галерее храма, когда вы с радостью приютили бы меня,
Все же, разве не ваша нежная забота о моих днях и ночах делала еду сладкой для моих уст и окутывала мой сон видениями?
«Я не принял ваших приглашений спать в ваших жилищах, и не принял ваших приглашений есть за вашими столами, потому что я хотел быть индивидуальностью и не хотел чувствовать никаких обязательств — ведь все обязательства оборачиваются цепями. Все обязательства, в конце концов, становятся ожиданиями. Но ваше приглашение сделало мой сон слаще, мои дни прекрасными, наполнило мой сон видениями и грезами».
Вы даете много, не ведая о том,
И я благословляю вас за это более всего.
Истинно, доброта, которая смотрится в зеркало, обращается в камень.
И доброе дело, которое упивается собой, порождает проклятие.
Всякий раз, когда вы делаете что-то доброе, делайте это из любви — не из долга. Я часто ходил во многие клубы поговорить. В одном Ротари Клубе был девиз, который висел как раз передо мной: «Мы служим». Я не приходил толковать с ними о службе, но я сказал: «Теперь я позабыл, зачем пришел. Я собираюсь поговорить об этом девизе, что передо мной золотыми буквами: «Мы служим». Если вы сознаете, что вы служите, то это не служба; служба — очень хитрый способ поработить другую личность. По-моему, долг — это уродливое четырехбуквенное слово — непристойное».
Никогда ничего не делайте, исходя из идеи долга, потому что это принуждение себя; это значит, вы исполняете определенное требование другой стороны; это значит, вы следуете определенной дисциплине, которой научились у общества.
Действуйте только из любви; лишь тогда ваше действие прекрасно и благословенно.
Истинно, доброта, которая смотрится в зеркало, обращается в камень.
Вы не должны делать что-то за вознаграждение, ради воспоминания, чтобы люди благодарили вас. Вы должны действовать, когда вы наслаждаетесь действием, — и ваша награда совершенна, за пределами своего действия вы не ожидаете ничего. В противном случае самый лучший поступок становится уродливым. Самое прекрасное лицо от беспрерывного глядения в зеркало становится камнем.
Всякий раз, когда я вижу женщин, несущих свои сумочки со своими зеркальцами в них, я испытываю сожаление: такое возможно только для уродливой женщины. Действительно красивой женщине не требуется на каждой остановке автобуса открывать сумочку и смотреть на свое лицо, как будто она забыла, кто она такая.
Мулла Насреддин уже полчаса пытался поймать двух мух, которые надоедали ему в комнате. Наконец он поймал их обоих и сказал своей жене: «Я словил их обоих — самца и самку».
Жена спросила: «Мухи — и ты определил их пол?»
Он сказал: «Это было очень просто — муха-самка сидела на зеркале два часа беспрерывно, а муха-самец читал газету. Это же простая логика, сделать вывод кто самец, а кто самка». Оба остаются приклеенными — одна к зеркалу, другой к газете.
Это не плохо — посмотреть в зеркальце, но носить зеркальце и через каждые десять-двенадцать минут открывать сумочку и смотреть в зеркало — это выдает некий страх того, что вы не красивы. Красота есть красота, даже в своей полной наготе.
Почему люди так сильно против наготы? Они могут говорить о важных причинах — духовных, моральных и прочих, — но на самом деле суть в том, что в большинстве люди до того уродливы в своей наготе, что не могут стоять нагишом; если же кто-то стоит обнаженным — это вызов. Ваша одежда не только для того, чтобы защитить ваше тело от времен года; она создана еще и так, чтобы ваше тело продолжало выглядеть красиво. Любое общество, которое становится действительно прекрасным, использует все меньше одежд — нет нужды что-то скрывать. Скрывают только уродливую часть.
Странная психология человека, он интересуется теми частями, которые вы скрываете. При виде мусульманской женщины с вуалью на лице все прекращают работать, каждый хочет как-нибудь мельком углядеть — что это за женщина идет мимо? Она может быть уродлива, но вуаль создает иллюзию в умах людей: кто знает, что она прячет под ней?
Всякий раз, когда мусульманин женится, первый вопрос, задаваемый женой своему мужу, таков: перед кем в семье она может убирать свою вуаль. Она не может убрать свою вуаль перед всеми членами семьи — лишь перед несколькими, по велению мужа.
Когда женился Мулла Насреддин, женщина задала тот же вопрос. Он сказал: «Сначала позволь мне увидеть твое лицо, тогда только я смогу решить, перед кем ты должна снимать свою вуаль, а перед кем не должна. Как могу я что-нибудь решить, не видя твоего лица?»
Тут она подняла свою вуаль, и он сказал: «Закрой! Закрой это! Кроме меня, можешь открываться перед кем угодно! Но прости меня: мсти всему миру, я же всего лишь твой несчастный муж — ты совершенно свободна с одним-единственным исключением — это я!»
Не следует быть слишком сильно осведомленным в своих добрых поступках, в противном случае сама эта осведомленность убивает их. Эту историю рассказывают об известном суфийском мистике из Египта, Джуннуне. Бог настолько заинтересовался Джуннуном — так повествует история, — что пришел увидеть его и спросил Джуннуна: «Можешь просить любую власть, и я обещаю, что ты получишь ее».
Джуннун сказал: «Я хочу только одного: везде, где я прохожу, голые деревья должны тотчас же покрыться зелеными листьями и цветами, пересохший колодец должен тотчас же наполниться водой, а бедные люди должны стать богатыми». Так он сказал, и продолжил: «Но есть одно условие: все это должно происходить позади меня, не перед моими глазами. Когда я прохожу, все эти чудеса должны происходить позади меня, чтобы я никогда не узнал, что я делаю, и чтобы никто другой не узнал, кто благословил их. Я хочу оставаться неизвестным.
Если же не можешь устроить такое, тогда дай мне власть творить добро, но я не должен сознавать того, что происходит, и никто не должен знать, что я причина этого. Я должен всегда оставаться в тени».
Я люблю эту историю. Это лишь история, но она несет тот же смысл, что и речь Альмустафы.
— Хорошо, Вимал?
— Да, Мастер.



22
ВЕРШИНА САМОМУ СЕБЕ.

9 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,


 

Некоторые из вас называли меня нелюдимым, опьяненным собственным одиночеством.
И вы говорили: Он держит совет с лесными деревьями, но не с людьми. Одиноко сидит он на вершинах холмов и смотрит на наш город».
Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.
Как еще было увидеть вас, если не с высоты и не издалека?
Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?
А другие из вас звали меня, но безмолвно, и говорили:
«Незнакомец, возлюбивший недостойные выси, почему ты живешь среди вершин, где орлы вьют гнезда?
Почему ищешь ты недосягаемое? Какие бури хотел бы ты поймать в свои сети, и за какими призрачными птицами охотишься в небе?
Приди и будь одним из нас. Спустись, насыть свой голод нашим хлебом и утоли жажду нашим вином».
В одиночестве своих душ говорили они эти слова;
Но будь их одиночество глубже, они бы знали, что я искал лишь секрет вашей радости и вашей боли и охотился лишь за вашей большей сущностью, что странствует в небесах.
Но охотник был и добычей;
Ибо многие стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь.
И кто летал, тот и ползал;
Ибо когда я расправлял свои крылья под солнцем, их тень на земле была черепахой.
И я, верующий, предавался сомнению; Ибо часто я влагал перст в свою рану, чтобы более поверить в вас и лучше узнать вас.
И вот с этой верой и знанием я говорю:
Вы не заточены в свои тела, и вас не удержат дома и поля.
Все, что есть вы, обитает над горами и странствует с ветром.
Это не тварь, выползающая на солнце погреться или роющая ходы во тьме, чтобы укрыться от опасности,
Но нечто свободное, дух, который объемлет землю и движется в эфире.
Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их. Смутно и туманно начало всех вещей, но не конец их.
И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало. Жизнь и все живое зарождается в тумане, а не в кристалле.
И кто знает, может, кристалл — это рассеивающийся туман?
Именно так все мистики бывали превратно поняты людьми, которые крепко спят, — людьми, которые не знают себя, зато очень стремятся судить других. Каждый мистик обязательно осуждается массами как одинокий и опьяненный своим собственным одиночеством.
Быть одиноким и быть опьяненным своим собственным одиночеством — вот все, что есть медитация.
Быть в мире, но не быть от него.
Быть с людьми, но не позволить им стать частью вас.
Когда Джуннаид, суфийский мистик, шел на встречу со своим мастером в первый раз, его семья и причитала, и испытывала гордость за сына, уходящего на поиски истины.
Весь город собрался попрощаться с ним и принести ему все свои благословения. Они тоже горевали, что он уходит и, скорее всего, уже не вернется снова; так что их радость и их печаль были смешаны воедино. В их глазах были слезы, но те слезы были не от страдания. Была грусть, но была также и радость.
Очень редко кто-то уходит на поиски истины, посвящая всю свою жизнь этому. Джуннаид, естественно, был их гордостью, их славой. Когда он пришел в лес, мастер поглядел на него и сказал: «Ты можешь войти, но оставь всю толпу снаружи».
Джуннаид оглянулся — потому что он был один, толпы не было. Он оглянулся, не было никого. Он сказал: «Я пришел один. Я оставил толпу далеко, на границе моего селения».
Мастер произнес: «Не оглядывайся назад. Закрой глаза и посмотри внутрь — толпа там!»
Джуннаид закрыл глаза и поразился. Все люди, оставленные им позади, — друзья, мать, отец, братья, соседи — все присутствовали там. Хоть сейчас это и была только память, ум был наполнен памятью толпы, которую он оставил позади. Он открыл глаза и попросил прощения, сказав, что он еще совсем новичок на пути и не понимает его языка: «Вы правы, я не один. Моя голова наполнена толпой, которую я оставил позади».
Мастер сказал: «Тогда подожди снаружи ворот — столько, сколько потребуется. В тот день, когда ты почувствуешь, что толпа исчезла из твоего ума, можешь войти. Но помни, тебе не обмануть меня».
Джуннаид ожидал снаружи почти целый год — так трудно избавиться от своих мыслей. Очень легко оставить толпу и уйти в лес, но настоящая проблема — это не толпа снаружи вас; настоящая проблема — это толпа внутри вас, она пойдет с вами в лес. Вы не будете одиноки. Ваши воспоминания будут окружать вас, а для ума они так же реальны, как реальны люди снаружи.
Но Джуннаид был человеком огромного терпения. Он сидел за дверью, где люди оставляют свою обувь и входят увидеть мастера. Не занятый ничем, он обычно чистил обувь людей, оставлявших ее снаружи; это стало его медитацией. Он стал до того концентрированным, так глубоко увлеченным чисткой и полировкой обуви, что постепенно толпа исчезла прочь. И пришел тот благословенный день, когда он заглянул внутрь, и там не было никого — но прежде чем он вступил в храм, мастер уже стоял позади него.
И он произнес: «Поздравляю тебя. Ты был достаточно терпеливым — не только был достаточно терпеливым, но и смог создать свое собственное средство медитации. Только что я осознал, что толпа пропала — весь шум пропал. Теперь я возьму тебя с собой внутрь храма, с великим почтением. Ты достиг отстраненности и научился искусству быть одиноким.
Теперь, даже если ты отправишься на базар, ты будешь оставаться в стороне, потому что коль скоро человек изведал вина одиночества, он не может заблудиться. Вкус его до того сладок, так трансцендентален, что все в мире в сравнении с ним оказывается иллюзорным, галлюцинацией. Но толпе не дано понять этого».
Не будучи в стороне, не будучи опьяненным своим собственным одиночеством, вы не начнете великого паломничества, которое приведет вас к себе самому.
И вы говорили: Он держит, совет с лесными деревьями, но не с людьми..."
В течение тысячелетий замечали, что мистики чувствуют себя ближе к деревьям, горам, рекам, даже к зверям, чем к человеку, потому что человек — это единственное больное животное на земле. Его психология туманна, его ум носит хлам, его чувства притуплены. Если вы говорите, он слышит, но не слушает.
В словарях оба слова обозначают одно и то же — но не в сущем. Слышание — это простой феномен — просто из-за того, что у вас есть уши, вы слышите. Слушание — это глубокая перемена. Когда вы слышите без всяких мыслей в своем уме, в полном молчании, то слышание становится слушанием; в противном случае вы слышите все, что вам говорится, но ваши мысли вмешиваются в это и интерпретируют согласно своей собственной обусловленности.
Гаутама Будда говорил своим ученикам, что последней вещью ночью и первой утром должна быть медитация. Начинайте день с медитации. Когда солнце встает, поднимайтесь к высотам медитации, безмолвия; а когда солнце садится, двигайтесь глубоко в медитацию, в ваши собственные внутренние глубины, куда даже солнечные лучи не могут проникнуть. Таким образом вы будете знать свои высоты и свои глубины, становиться завершенным.
Так было заведено, и Будде не требовалось повторять это каждый день; обычно после своей вечерней проповеди, когда солнце садилось и опускалась темнота, он говорил не: «Идите медитировать», но: «Теперь время делать последнюю вещь, прежде чем вы уснете... рассеетесь...»
Однажды ночью в собрании оказались вор и проститутка. Все они услыхали одни и те же слова: «Сейчас опускается темнота — идите и делайте последнюю вещь перед сном». Все саньясины пошли медитировать, а проститутке вдруг пришло в голову, что этот человек и в самом деле волшебник «Как он раскрыл мою профессию? — что темнота опускается, и мне следует делать последнее дело, прежде чем пойти спать».
А вор подумал: «Боже мой! Я думал, что никто не знает меня здесь, но этот человек, — а там было почти десять тысяч саньясинов, и вор скрывался в толпе, — как ему удалось узнать обо мне? Все верно: темнота опускается, и это время моей профессии. Я сначала занимаюсь этим, а потом иду спать».
На следующий день утром Будда сказал: «Вы слышите одни и те же слова, но интерпретируете их в согласии со своим собственным умом». Это не слушание.
Слушание — это когда ваш ум не интерпретирует, не вмешивается, когда он не стоит на дороге, а дает словам пройти прямо к сердцу; сердце не знает никакой интерпретации. Оно обладает всего одной способностью, и это способность узнавания. Если что-то правильно, оно узнает это как правильное; если что-то неправильно, оно узнает это как неправильное — безо всякого обсуждения, без всякого думания.
Точно так же вы открываете глаза и видите свет, если это свет; это не вопрос решения — вы знаете, вы узнаете. Если темно, это тоже не вопрос рассуждения — опять вы узнаете. У сердца есть встроенная способность узнавать истину, но ум вклинивается, и не дает ничему достичь сердца.
Психологи говорят сегодня, что все, что вы слышите, почти на восемьдесят процентов изменено вашим умом. Процент немалый. А с восьмьюдесятью процентами изменения двадцать остающихся процентов к тому же оказываются в другом контексте. Прежний контекст утерян, смысл не может быть тем же. Потому мистики и чувствуют, что легче разговаривать с деревьями, со зверями или птицами. Святой Франциск, один из наиболее подлинных людей, созданных христианством, разговаривал с животными. Он, бывало, приходил на берег реки, звал рыб: «Послушайте, я здесь...» — и рыбы выпрыгивали из воды поприветствовать его — это наблюдали тысячи людей. Часто он подходил к дереву, брался за дерево, как друг берет руку друга, и говорил с деревом.
Люди считали, что он был немного безумным — бессмысленно обращаться к деревьям. Но современное исследование деревьев уже утверждает, что деревья более восприимчивы, чем вы. Конечно, их восприимчивость имеет другое измерение.
Если дровосек приходит с идеей срубить определенное дерево, с этим деревом происходит нервный припадок. Сейчас уже разработаны механизмы, нечто наподобие кардиографов, которые присоединяются к дереву. И ученые пришли в замешательство, ведь человек не говорил, что собирается рубить определенное дерево, у него была только идея, — но идея каким-то таинственным образом передалась дереву даже без слов. График кардиограммы, который проходил очень ровно, вдруг расстраивается: дерево в испуге! А если садовник приходит с водой к тому же дереву, еще до того, как он достигает этого дерева, кардиограмма становится ровнее, более симметричной — приближается друг! По-видимому, деревья восприимчивы к вашим сокровенным мыслям. Не требуется говорить ничего, они понимают; они слушают тонкие вибрации в вашем уме. Конечно, скоро наука прояснит феномен — как я вижу, каждая мысль — это не что иное, как вибрация, и вы излучаете, распространяете определенные вибрации вокруг себя. Из-за того, что люди тупы, их умы заторможены. У них толстые черепа, и вибрации не достигают их.
Это случилось в Швейцарии после Второй мировой войны. Человеку прострелили голову. Пуля была удалена, но как только пулю удалили, обнаружился странный феномен: человек начал воспринимать ближайшую радиостанцию. Безо всякого приемника он слушал музыку, утренние новости, и у него не было возможности выключить это. Он сходил с ума, с раннего утра и до поздней ночи беспрерывно слушая радиовещание.
Он рассказывал своим сиделкам и докторам, но они не верили ему; они подумали: человек сошел с ума. Но он предложил: «Пожалуйста, дайте мне шанс доказать это. Вы можете устроить радио где-то в госпитале, настроить на ближайшую радиостанцию, а я буду говорить, что передается. Вы послушаете радио и увидите, говорю я то же самое или нет».
Совет был совершенно разумным, эксперимент был проведен, и доктора изумились: пуля как-то изменила механизм его уха. Он стал так восприимчив, что мысленные волны... Они проходят совсем рядом, со всего мира, ото всех радиостанций, и хорошо, что вы не можете услышать их все, иначе вы бы сошли с ума; это защита. Но тот человек просил помощи, он сходил с ума.
Его ухо прооперировали, и хоть он оглох на одно ухо, он был счастлив, что радиостанция выключилась. Это подтолкнуло к догадке, что можно и не носить свой транзистор вблизи ушей, двигаясь по дороге... Быть может, скоро будет можно установить к себе в ухо совсем небольшой механизм, никто и не узнает — совсем как ушная затычка — и можно будет настроиться на определенные станции. Когда вы хотите послушать, можете слушать, а когда хотите прекратить, можете вынуть затычку.
Сейчас существует возможность в любой день сделать ваши уши восприимчивыми. Просто для сбережения вашего здравомыслия природа как-то закрывала их по отношению к тонким вибрациям, проникающим везде. Деревья не имеют никаких ушей; они чувствуют эти вибрации всем своим телом, каждым листиком, каждой веточкой, всем стволом чувствуют это. Не думайте, что деревья мертвы; не думайте, что вы можете рубить их, не нанося им вреда. Даже срывая цветок, вы, не сознавая того, вредите дереву, вы наносите ему рану.
Если мистики держали совет с лесными деревьями, тут нечему удивляться. Мистики всегда знали, что все растущее — живо, а все, что живо, должно каким-то образом воспринимать.
Попытайтесь подружиться с деревом — ходите каждый день говорить с деревом, сидите рядом с деревом, прикасайтесь к дереву таким же образом, как вы прикасаетесь к своему возлюбленному, — и через несколько дней вы увидите, что происходит великая трансформация. Когда вы подходите, — даже если нет ветра, — дерево начинает танцевать. Когда вы подходите, дерево источает для вас свой аромат. Когда вы прикасаетесь к нему, вы чувствуете, что больше нет прежнего чувства холода; оно теплое, оно приветствует вас.
На Востоке, благодаря тому, что мистики разрабатывали каждую тайну тысячелетиями... это было причиной, почему Махавира и Будда говорили, что, пока плод не упадет сам собой, нет никакого права срывать его с дерева, это насилие. Когда он падает сам собой, это дар. Дерево дает вам от изобилия. Не рубите дерево.
Удивительно, но из-за этого переживания Махавиры его последователи даже сегодня не занимаются земледелием. Они оставили земледелие полностью, ведь если вы обрабатываете землю, вам придется рубить деревья, а это будет огромным насилием. Люди смеялись над этим — даже у джайнистских монахов нет доказательств, которые могли бы убедить людей. То, что говорю я, соответствует моему собственному переживанию. Я жил с деревьями, и удивительно: они обладают потрясающей восприимчивостью. Когда я преподавал в университете, там был длинный ряд прекрасных деревьев, называющихся гольмарг. У них были красные цветы, и летом цветов так много, что вам не разглядеть зеленой листвы — оно все красное, словно целое дерево полыхает.
Там была большая аллея, по меньшей мере, двадцать деревьев по обе стороны дороги к колледжу. Я выбрал одно дерево, которое давало самую большую тень, — оно, наверное, было самым старшим деревом — и обычно оставлял свою машину здесь. Я никогда не забывал прикоснуться к дереву и поздороваться с ним, сказать доброе утро ему. Люди думали: «Тот безумный человек говорит доброе утро дереву, и никогда не позаботится сказать доброе утро проректору».
Комната проректора была недалеко от дерева, так что он обычно вставал всякий раз, когда слышал мою машину, подъезжающую к дереву; он смотрел и хихикал про себя: «Этот человек — ненормальный. Удивляюсь, как он преподает студентам. Он здоровается с деревом, желает доброго утра дереву, однако когда я встречаюсь с ним в коридоре, я должен сказать ему доброе утро; иначе он просто уходит молча».
Но случилась странная вещь... из двадцати деревьев девятнадцать погибли от одного заболевания. Единственное дерево, которое выжило, было мое дерево. Даже проректор задумался над этим... когда все деревья погибли, они без листьев и цветов, мертвая древесина — почему это одно дерево продолжает процветать, расти, иметь цветы?
Однажды он сказал мне: «Я не верю, но моя жена сказала мне, что это из-за того, что у дерева есть друг, и точно так же, как человек не может жить без любви, никакое дерево не может жить без любви». Он сказал: «Я не верю этому — все это вздор. Здесь просто совпадение. Что вы думаете об этом?»
Я сказал: «Не могу ничего сказать об этом. Это секрет, мой и дерева».
Когда я увольнялся, мой автомобиль подъехал к университету, и в последний раз я попрощался с деревом. Год спустя я был в этом городе и захотел увидеть дерево — как оно поживает. Когда я подошел туда, оно было мертво. И когда директор услыхал мой автомобиль, он поверить не мог, что через целый год... зачем я пришел? Я пошел прямо к моему дереву. Я поздоровался с ним, пожелал ему доброго утра, но не было того, кому услышать, некому было слушать. Я коснулся дерева и не почувствовал никакой вибрации, никакого тепла.
Проректор выглянул из окошка. Он вышел, встал со мной около дерева и сказал: «Простите меня. Я никогда не верил, однако у меня есть сомнения — это факт, что, когда вы уехали, дерево начало умирать. Нам непонятно, как оно выживало в течение девяти лет, когда другие деревья умерли; оно ведь могло не прожить и года. Наверное, я просто подозрительный человек, но в этом что-то есть. Мне пришлось уступить; видя, что дерево умирает с каждым днем, я вспоминал вас: если кто-то и может спасти то дерево, так это вы. Но вас не было в городе».
Целый год я колесил по стране.
Я сказал: «Я тоже крайне опечален, если бы я знал, что это дерево умрет, я бы не уволился. Просто ради дерева я бы остался в университете — но я не думал, что оно умрет».
Над мистиками смеялись. Но помните, понемногу наука подходит совсем близко к мистицизму, и последними смеяться будут мистики.
Одиноко сидит он на вершинах холмов и смотрит на наш город.
Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.
Как еще было мне увидеть вас, если не с высоты и не издалека?
Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?
— Вы критикуете меня, — говорил Альмустафа, — из-за того, что я ухожу на холм далеко от города, и, сидя, с холма гляжу на долину и на весь город.
Это странно. Если вы хотите познакомиться с городом, вы должны быть в городе, вы должны двигаться его улицами, вы должны встречаться с людьми, живущими там. Альмустафа же говорит, что закон природы иной, чем вы полагаете. Пока вы не на высоте и не на большой дистанции, невозможно увидеть город, увидеть людей и понять людей.
Таково различие между Зигмундом Фрейдом и Гаутамой Буддой: Зигмунд Фрейд пытается понять человека — живя с человеком, в толпе. Гаутама Будда тоже пытается понять человека, но с вершины холма. Определенная дистанция и высота необходимы.
Лишь более высокое может понять то, что ниже.
Зигмунд Фрейд был большим интеллектуалом, но у него были те же проблемы, что он пытался решать для других. У него была та же соревновательность, та же идея «большего, чем вы», то же эго, и как только он обнаруживал кого-то подошедшим очень близко к своему уровню в понимании человеческой души, он гнал того из своей школы.
Карл Густав Юнг был первым предполагаемым преемником Зигмунда Фрейда, но он оказался слишком близко: иногда он спорил с Зигмундом Фрейдом, и спорил лучше, чем Зигмунд Фрейд. Этого было достаточно, Зигмунд Фрейд не мог вытерпеть ученика — тот мог быть опасным. После Фрейда — Юнг был молодым, Зигмунд Фрейд состарился — Юнг развернул движение психоанализа в своем собственном направлении, не согласуясь с Зигмундом Фрейдом.
Очень странно то, что люди хотят господствовать, пока живут, и они же хотят господствовать, несмотря на то, что мертвы. Есть медицинский колледж в Англии, основанный одним человеком, очень богатым, который и председательствовал на всех собраниях персонала медицинского колледжа. Он изъявил свою волю так: «Я буду продолжать председательствовать даже после моей смерти, так что мое тело надо сохранить и держать в президентском кресле». Вы будете поражены — он все еще там.
Похоже, безумие не знает пределов. Человек умер, он мертв почти двести лет, из его тела все было удалено. Для его сохранности тело наполнили химикалиями, специальной обработке подверглась его кожа. Тем не менее, он сморщился. Но его не беспокоит это: он продолжает председательствовать на собраниях в кресле президента. Никто не имеет права сидеть там, кроме него, после того как он основал колледж и вложил свои деньги.
Зигмунд Фрейд боялся даже того, что должно было произойти после его смерти, а Карл Густав Юнг, очевидно, имел другие идеи, иногда более значительные. Поэтому Фрейд исключил его из движения психоанализа. Человека, который должен был стать преемником, исключили... и он основал другую школу — аналитической психологии.
Совершенно другой, идущий в совсем ином направлении человек, Альфред Адлер, предполагался, как возможная кандидатура наследовать Зигмунда Фрейда. Но у него тоже были свои собственные идеи, он не соглашался с Зигмундом Фрейдом, что секс — это все. Он сказал, что главным человеческим стимулом является «воля к власти», что он может приносить в жертву секс для достижения более могущественного статуса. И мы знаем, это факт: политики могут отвергать секс, святые могут отвергать секс, богатые люди не имеют никакого времени для секса. Вместо секса он предложил новую психологию, основанную на «воле к власти». Адлер основал еще одну школу.
Этого не может случиться с Гаутамой Буддой, потому что, то, что ниже, не в силах понять того, что выше. Его высота была такой залитой солнцем горной вершиной и дистанция была так велика, что никто никогда даже не спросил его: «Кто же унаследует у тебя?» Там было много великих интеллектуальных последователей, но высота Будды была такова, что даже просветленные не могли и думать стать его преемниками.
Никто не наследовал Гаутаме Будде, никто не наследовал Махавире. Сам вопрос никогда не возникал, потому что никто не достигал высоты, откуда можно смотреть в самую глубину человеческих существ.
Он прав, когда говорит:
Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.
Как еще было мне увидеть вас, если не с высоты и не издалека?
Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?
Это выглядит как противоречивое выражение, но это не так: вы можете быть рядом, лишь, если вы очень далеко. Дистанция создает магнитное притяжение: вы время от времени приближаетесь, и снова отходите в сторону.
Ваша основная реальность далека от другого, но в определенных точках любви, дружбы, ученичества вы можете подойти очень близко. Это гибкий феномен: удаление, приближение и удаление снова.
Чтобы какая-нибудь связь оставалась всегда свежей, всегда иной, всегда новой, человек должен научиться секрету гибкости. Муж и жена, живущие вместе годами, обязанные терпеть то же лицо, ту же географию, ту же топографию... Как долго вы можете продолжать исследовать одну и ту же женщину или одного и того же мужчину? — если вы не настолько идиотичны, что продолжаете забывать каждый день то, что произошло вчера, если у вас нет никакого механизма памяти. А порой даже у очень разумного человека его механизм памяти может не функционировать, как следует.
Хорошо известно о Томасе Альва Эдисоне, что он сделал тысячу изобретений. Подобных примеров нет во всей истории науки, и никому не удавалось превзойти его в изобретениях. Большинство из всего того, что вы видите, — электричество, кинокамера, магнитофон, радио — все это подписано Томасом Альва Эдисоном.
Но у Эдисона не было памяти; он имел потрясающий разум, но его память была почти нулем. Однажды он работал над чем-то, глубоко увлеченный. Его жена принесла ему завтрак и поставила его совсем рядом, так, чтобы не побеспокоить его, чтобы, как только его работа будет окончена, он нашел бы завтрак. Тем временем зашел друг и увидел его поглощенным. Он не хотел беспокоить его... но увидав завтрак, он подумал: «Пока он работает, я позавтракаю».
Он позавтракал, а когда Эдисон закончил свою работу, он посмотрел на друга и спросил: «Когда ты пришел?»
Друг сказал: «Только что». Эдисон взглянул на пустые тарелки и сказал: «Ты немного опоздал — я уже позавтракал — а то мы могли бы поесть вместе».
Однажды Эдисон собирался на лекцию в другую часть страны в университет. Прощаясь со своей женой, он поцеловал служанку, думая, что это его жена, и махнул жене. Его шофер вмешался как раз вовремя и сказал; «Вы ошибаетесь, путаете... вы поцеловали вашу служанку, а машете своей жене». Эдисон сказал: «Боже мой! Вы должны были напомнить мне раньше. Я так поглощен своей работой, и я видел этих двух женщин в доме столько раз, что не помню, кто есть кто. Это не в первый раз».
Гибкая связь, где вы приближаетесь и удаляетесь, не была развита — в этом одно из несчастий человечества. Мне хочется посодействовать будущему представлением о связи гибкой, а не фиксированной и мертвой.
В одной из новелл Рабиндраната, «Аакхари Кавита» — что значит «Последняя Поэма» — это не книга поэзии, это новелла, просто название такое: «Последняя Поэма», — герой новеллы хочет жениться на высококультурной и образованной женщине, которая очень богата и очень красива. Женщина соглашается, но с условием.
Это условие — у нее есть большое озеро прямо рядом с ее дворцом — таково: «Я выстрою еще один дворец для тебя по другую сторону озера, за несколько миль; ты не увидишь из одного дворца другой. Я дам тебе лодку, но мы будем жить в разных домах и никогда не будем приглашать друг друга, мы будем всегда допускать случайность — ты в лодке, я в лодке, — и неожиданно мы встречаемся под деревьями; но никакого приглашения. Так наша связь будет оставаться всегда юной, всегда свежей, всегда медовым месяцем — непрерывный медовый месяц».
Мужчина не смог понять. Он сказал: «Что же это за супружество? Если мы не живем вместе, это не супружество».
Женщина сказала: «Тогда все кончено для тебя; я не могу жить с тобой, потому что знаю: совместная жизнь обязательно убьет самое важное между нами. Я не хочу убивать это — даже если ты женишься на ком-то другом, не имеет значения. Я буду помнить тебя в своих грезах, в своих воспоминаниях, — и те золотые мгновения, что были между нами, — но я не допущу фиксированной связи».
Рабиндранат дает вам идею гибкой связи. В действительности связи нет — только любовный роман, который продолжается и продолжается, и вы никогда не ходите в контору по регистрации супружества.
Если вы не далеко, вы не можете быть рядом. Если вы остаетесь всегда далеко, любовь умрет. Если вы остаетесь всегда рядом, любовь умрет. Любовь может выжить только в непрерывно текущей связи — без крепостной зависимости, без цепей, без заключения. Я полюбил эту новеллу очень сильно. Это не новелла, а мечта о будущем человечестве.
А другие из вас звали меня, но безмолвно, и говорили:
«Незнакомец, возлюбивший недоступные выси, почему ты живешь среди вершин, где орлы вьют гнезда?
Почему ищешь ты недосягаемое? Какие бури хотел бы ты поймать в свои сети, и за какими призрачными птицами охотишься в небе?
Приди и будь одним из нас. Спустись, насыть свой голод нашим хлебом и утоли жажду нашим вином».
Альмустафа говорит: «Я благодарен за ваши приглашения, но не смог бы последовать им, потому что я знаю нечто большее, чем известно вам. Я среди вас, но я не один из вас — потому что мой поиск иной, потому что мой вызов ведет меня к вершинам, недостижимым вершинам».
Мать Кейко говорила мне: «У вас здесь столько женщин, я не хочу, чтобы моя дочь тоже была одной из них».
Я сказал ей: «Здесь каждый — индивидуальность. Хоть они и живут вместе с другими, тем не менее, каждый одинок — сам поиск является внутренним. Люди приходят сюда медитировать, а в медитации вы одиноки. Вы можете сидеть с тысячами людей, но в тот миг, когда вы закрываете глаза и вступаете в свой собственный мир, вы одни.
Я всеми силами пытаюсь разрушить толпу внутри вас и сделать вас индивидуальностью — вершиной самому себе.
Вы можете совещаться с другими вершинами, можете сидеть с другими вершинами, можете делиться с другими вершинами, но все же ваша одинокость остается чистой и девственной.
Человек может быть действительно гордым, лишь, если его одиночество девственно. В противном случае он становится рабом, он становится зубчиком колеса. В этом и состоит моя борьба против целого мира.
Все религии сводили людей в толпы — католики, протестанты, индуисты, мусульмане — все это толпы. Мои люди не толпа, каждый обладает своей собственной индивидуальностью. Вот почему я не даю вам никакой дисциплины, не даю вам никакого идеала, не даю вам никаких «должно». Я лишь объясняю вам, как осознавать.
В вашем сознании вы обнаружите свои «должно», вы обнаружите свой идеал, вы обнаружите свой путь, вы обнаружите свою цель и свой источник — но это будет индивидуальным.
Духовное паломничество — это полет от одинокого к одинокому.
Это не феномен толпы.
У религии нет ничего общего с толпами; она, по существу и окончательно, индивидуальна. Но это трудно понять.
Мать Кейко была так наполнена буддизмом — она специалист по чайной церемонии. Но я хочу знать, что за чайную церемонию она совершает, если она так раздражена, даже разговаривая со мной. Я наблюдал за ее руками: она сжимала их в кулаки, контролируя себя, как будто собиралась ударить меня. Она заламывала свои руки...
Я всегда наблюдаю за руками, потому что вы не осознаете, что делаете ими, а они, по существу, выдают вашу сокровенную суть. Ваши слова могут лгать, но ваши руки еще не знают, как лгать. Они более невинные.
Она разговаривала со мной, как будто она весьма культурная, но руки выдавали ее варварский дух.
В одиночестве своих душ говорили они эти слова;
Но будь их одиночество глубже, они бы знали, что я искал лишь секрет вашей радости и вашей боли...
Если бы вы вошли глубже в свое собственное уединение, вы бы обнаружили, что я разыскиваю не только свой источник жизни, радости и боли, но также источник вашей жизни, радости и боли — потому что они не разные.
В источнике мы — одно.
Точно как в океане, все реки становятся одним.
Вы наблюдали одно странное явление? Уже миллионы лет тысячи больших рек вливаются в океан, но им не удавалось забрать соленость у океана; им не удавалось сделать воду сладкой. Океан настолько огромен, что миллионы рек за миллионы лет нисколько не изменили его соленость. Он остается тем же самым — все те реки исчезают внутри одного источника.
Мы все — реки, которые движутся с разной скоростью, по разным территориям, но всегда в направлении океана, — где вы станете единым целым, где вы неожиданно узнаете, что реки, которые были отдельны от вас, больше не отделены.
... и охотился лишь за вашей большей сущностью, что странствует в небесах.
Халиль Джебран говорит: «Вы спрашиваете меня: "Зачем ты уходишь на вершины? Что ты разыскиваешь там в одиночестве?"»
И Альмустафа сказал: «...охотился лишь за вашей большей сущностью, что странствует в небесах... потому что и это тоже мое. Разыскивая себя, я разыскивал и вас тоже».
Но охотник был и добычей тоже...
Это очень значительное утверждение. Дж. Кришнамурти всю свою жизнь повторял одно утверждение: «Наблюдатель есть наблюдаемое, познающий есть познаваемое; они не являются двумя».
Пока вы считаете их двумя, вы в темноте и невежестве. В тот миг, когда вы видите, что охотник также и добыча, что нет дуальности между охотником и добычей, между познающим и познаваемым, между наблюдателем и наблюдаемым, между мною и вами, — дистанция становится иллюзорной, потому что в нашем истинном источнике мы — одно.
Ибо многие стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь.
«Я думал о какой-то далекой мишени, но позже обнаружил, что мои стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь. Я скитаюсь вдали, просто чтобы достичь своего дома, просто чтобы добраться туда, где я всегда был».
Так что цель поиска — это, по существу, пробуждение. Если ночью во время сна вам снится, что вы в Риме, и если внезапно кто-то разбудит вас, неужели вы скажете ему: «Погоди! Я должен долететь из Рима до Пуны, потому что сейчас я в Риме»? Нет, в момент вашего пробуждения Рим исчезает. Вы находите себя в своей постели, в своей комнате своего дома, вы никогда не уезжали в Рим.
Это и есть наша действительная ситуация. Мы думаем, что мы куда-то ушли, далеко-далеко от самих себя. Нет, абсолютно нет... вам только снится, что вы ушли столь далеко. В момент своего пробуждения вы вдруг обнаруживаете, что всегда были здесь — и всегда будете оставаться здесь.
Здесь и сейчас — единственное существование.
Не бывает другого существования.
И кто летал, тот и ползал; ибо, когда я расправлял свои крылья под солнцем, их тень на земле была черепахой.
Прекрасная метафора: когда мои крылья были под солнцем, далеко в небе, моя тень была просто черепахой на земле. Это была моя тень, каким бы ни было расстояние, она принадлежит мне.
Проблема в том, что вы отождествились с черепахой, тенью, и позабыли «летящего под солнцем», который является вашей реальностью. Момент вашего понимания, что отождествленность со своей тенью — это единственная проблема...
Как-то ранним утром лисица выбралась из своей норы, очень голодная, в поисках завтрака. Солнце всходило, и тень от лисицы сделалась такой длинной, что она подумала: «Боже мой! Кажется, мне потребуется, по крайней мере, целый слон, если не два, на завтрак».
Она принялась разыскивать слонов, но ей не удалось найти ни одного. В полдень солнце оказалось прямо над головой, и она опять проверила тень. Тени не было — тень была прямо под ней, даже меньше ее. Она подумала: «Что произошло? Неужто голод довел меня до такого маленького размера? Сейчас, если я получу только кролика, голод не пройдет».
Это притча Эзопа. Эзоп писал только притчи, но они несут столько смысла, что каждая притча может стать светом для вас, помочь найти самого себя.
С чем вы отождествляетесь?
Отбросьте все отождествление, и вы обнаружите свою реальность.
И я, верующий, предавался сомнению...
Люди обычно разделяют; они говорят, что кто-то верующий, а кто-то сомневается. Они не знают, как вы можете верить, если вы не сомневаетесь. Как же вы будете верить, если не сомневаетесь? И как можете вы сомневаться, если не верите? Это две стороны одной и той же монеты.
Каждый верующий подавил свое сомнение верой, и каждый сомневающийся подавил свою веру сомнением. Тут нет разницы. Самое большее, разница в том, что вы стоите на голове, а кто-то стоит на ногах. Но какая же разница?
Я слышал, что первый премьер-министр Индии, пандит Джавахарлал Неру, обычно занимался стойкой на голове каждый день в своем парке на лужайке. Однажды осла, который представлял других ослов, прислали с сообщением: «Нас большинство, а меньшинство управляет нами. Ослов в Индии в три раза больше, чем людей, — к тому же большинство из людей только выглядят как люди, но относятся они к ослам».
Ослы были очень сердиты. Они провели национальную конференцию и выбрали самого красноречивого осла, который был способен говорить за них. Осел этот стал красноречивым из-за того, что его хозяин был помешан на газетах; с раннего утра он читал газеты, а осел обычно стоял рядом. Со временем осел тоже начал заглядывать в газету. Постепенно он изучил то, что было в газетах, поскольку его хозяин имел привычку читать не про себя, а вслух. Многие люди читают вслух: если они не слышат это, они не верят своим глазам. Так осел сделался со временем почти что ученым. Его и избрали идти к пандиту Джавахарлалу Неру и сказать ему: «Меньшинство управляет страной, но мы — ослы — в большинстве, это недемократично. Мы требуем свои права!»
Двое полицейских были у ворот — привратники — но они не беспокоились насчет осла. Если бы там был какой-то человек, они бы задержали его, но это был всего лишь осел... и если он получает удовольствие от небольшой прогулки в саду, пускай порадуется — они были уставшими, почти спали, целую ночь, простояв там — только и ждали других, которые займут их место.
Так осел вошел и обнаружил Джавахарлала стоящим на голове. Осел сказал ему: «Доброе утро, сэр». Джавахарлала подскочил: он никогда не слыхал, чтобы осел разговаривал. Он посмотрел кругом... кто говорит? Осел сказал: «Пожалуйста, простите меня. Не сердитесь, я — говорящий осел».
Джавахарлал сказал: «Целый день в парламенте — с кем, вы думаете, я имею дело? И если говорящие люди ведут себя как ослы, что странного в говорящем осле? Так что продолжай и скажи, чего ты хочешь».
Осел сказал: «Мы требуем свое основное право, которое предусмотрено конституцией, но никто не обращает внимания на наше большинство».
Джавахарлал сказал: «Кто тебя впустил? Сейчас не время, сначала ты должен записаться на прием. Ты перебиваешь мое упражнение».
Осел сказал: «Я вошел на глазах у двоих привратников, и они не остановили меня. Наверное, они подумали, что осел не нанесет вреда: он не может убить премьер-министра, у него нет огнестрельного оружия. Он всего лишь бедный осел.
Но они и понятия не имели, что я ученый. И если меня не услышат, все ослы будут бастовать — мы перегородим все дороги и весь транспорт, и тогда вы поймете. Я не собираюсь записываться на прием — вам придется записаться на прием, чтобы встретиться со мной. Я ухожу, всего хорошего».
Говорят, что Неру никогда не был потрясен так сильно, как тогда, когда осел заговорил. Но в чем же разница?
Люди способны разговаривать, но если их разговор не исходит из глубокого источника молчания, он точно такой же, как у осла.
Ослов можно нагрузить Кораном, Библией, Гитой, Ведами, Торой, и они смогут нести весь этот груз. Вы думаете, это сделает осла великим ученым? Если ваша голова носит внутри только чужие идеи, разница невелика. Груз есть в вашей голове, и груз есть у осла на спине. Фактически, он нагружен меньше вас, потому что спина ограничена, а в вашей голове ограничения нет.
Ученые говорят, что один человеческий мозг может вместить все библиотеки мира — так велик объем груза, который вы можете нести. Осел не в силах нести все библиотеки мира. Поэтому всего лишь обладание другим телом, умением стоять на двух ногах не приводит ни к какому существенному и фундаментальному отличию.
Единственное различие возникает, когда вы безмолвны; тихий голос слышится изнутри, но это слышно, лишь, когда ум совершенно молчалив и пуст.
Сейчас же ум полон, а ваше сердце пусто.
Должен быть сделан обратный ход.
Ваш ум должен быть пустым — проходом, — а ваше сердце должно быть полным. Ум должен быть просто слугой сердца — тогда это прекрасный механизм. Но он стал хозяином, и это самая уродливая ситуация.
Ибо часто я влагал перст в свою рану, чтобы более поверить в вас и лучше узнать вас.
Он говорит, что вы продолжаете прятать свои раны — но вам не скрыть свои раны от меня. Часто я влагал перст в свою рану, - почувствовать, сколько боли вы переносите, узнать, что за рана у каждого. Но почему там должна быть рана вместо цветка? Рана не ваш удел, ваш удел — весенний расцвет.
И вот с этой верой и знанием я говорю:
Вы не заточены в свои тела, и вас не удержат дома и поля.
Все, что есть вы, обитает над горами и странствует с ветром.
Из своего опыта походов в горы, в леса я могу сказать с уверенностью, что вы не ограничены своими телами. Ваша истинная сущность безбрежна. Она может вмещать все небо внутри себя.
Это не тварь, выползающая на солнце погреться или роющая ходы во тьме, чтобы укрыться от опасности,
Но нечто свободное, дух, который объемлет землю и движется в эфире.
Вы не что иное, как сущность свободы, и если вы не реализовали это, вы зря потратили свою жизнь. На Востоке лучшее слово для окончательного переживания — это мокша, и мокша означает «абсолютная свобода», свобода ото всех оков — тела, ума, всего того, что ограничивает вас. Мысль, предубеждение, знание — все это накладывает ограничение на вас.
Только невинность может быть столь же безбрежной, как небо, потому что невинность не имеет пределов.
Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их.
Помните это выражение. Потому что мистики беспомощны, они могут говорить лишь туманными словами. Слова не способны выразить их безбрежное переживание, они слишком малы — потому-то они и вынуждены пользоваться туманными словами, символами, метафорами, поэзией, притчами.
Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их... Есть мыслители и философы, которые заняты только одной работой — они пытаются сделать слова мистиков ясными, убедительными. Но они уничтожают... они уничтожают тайну. Туманные слова обладают тайной.
Смутно и туманно начало всех вещей, но не конец их,
И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало.
Никакой подлинный мистик, никакой подлинно мудрый человек не может сказать: «Я — конец». Он может лишь говорить: «Я — начало», — потому что никто никогда не достигал конца.
Мы живем в бесконечном, вечном сущем.
Конца нет — только рост, и большой рост. Вы все время подходите ближе, ближе и ближе, но никогда не достигаете. Но начало прекрасно, как прекрасно раннее утро, и у мудрости нет заката.
И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало.
Жизнь и все живое зарождается в тумане, а не в кристалле.
И кто знает, может кристалл — это рассеивающийся туман?
Помните вашу тайну.
Это одно из преступлений, которое совершается наукой. Вся программа научного познания — узнать все, и узнать это ясно, кристально ясно. Иными словами, наука — это демистификация сущего. Но демистификацией сущего разрушается вся красота, вся истина, все то, что не материально, — наука хороша для объективного мира.
Религия — это тайна.
Наука демистифицирует.
Избегайте демистификации своих внутренних переживаний. Пусть они остаются тайной, потому что только как тайна они могут дышать, расцветать, расти. Как только вы демистифицировали их, вы убили их.
Вот почему наука до сих пор не пришла к выводу, что у вас есть душа, — потому что они поверят в душу, только когда смогут найти ее — анатомируя вас, разрезая вас на части, ухватив вашу душу и вынув ее. Тогда они скажут: «Да, душа есть».
Это так же глупо, как давать цветок розы ученому. Вы говорите: «Он прекрасен», — а тот скажет: «Я узнаю», — и оторвет все лепестки, разрежет их, проанатомирует и объявит: «Я не нахожу никакой красоты». Уже своим анатомированием он разрушил красоту, своим анатомированием он разрушает человеческую душу. Все, что есть прекрасного, все, что есть живого, — за пределами науки.
Где кончается наука, начинается религия.
Альмустафа прав: Помните меня всегда как начало.
Это верно насчет самой религии.
Это всегда начало.
Это всегда восход солнца, а не закат.
- Хорошо, Вимал?
- Да, Мастер.



23
ДВЕРИ ТАЙН.

9 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,


 
  Osho meditations, sannyas sharing

На сайте сейчас посетителей: 13. Из них гостей: 13.

Создание и поддержка портала - мастерская Фэнтези Дизайн © 2006-2011

Rambler's Top100